Словно взялась за верёвку, которую кто-то дёрнул с того конца. Волна от движения вскинулась по руке, прошила насквозь и распустилась перед глазами горячим красным небом, по которому полетела птица. Таких небес не бывало в Лесу даже на закате. Такое небо Ярина видела только раз – мелькнуло и пропало в Хтони, на стыке ночи и дня. Юсь летел по безоблачному горячему полотну, а небо сужалось, прижималось к бордовой земле, на которой темнели полосы болот с раскидистыми ольхами. Серёжки на их ветвях серебрились, тихо позванивая, и юсь, опускаясь, задевал верхушки крылом.
В одном из болот Ярина заметила блеск. Вгляделась, щурясь, – в глаза словно бросили пепел – и различила затихшую у подтопленных корней русалку. Юсь тоже заметил её и принялся снижаться быстрее, чем небо, оторвался от алой полосы и лёг грудью на гладь болота. Ярина вздрогнула: сейчас затянет! Но юсь поплыл по густой топи, как по чистой воде, добрался до русалки и укрыл её белым, выпачканным в зелени и тине крылом.
– Кто это? – спросила Ярина, видя перед собой то кроны зимнего леса, то алую Хтонь. – Разве в Хтони водятся русалки?
Красное небо упало, ветки ольхи прогнулись, едва держа недвижное полотно.
– Не водятся, – через силу ответил День. – Ни одна русалка за чёрную дверь по своей воле не поплывёт.
– Так почему же…
– Обыда её заставила. Посулила, чего Туливи́ть[62] хотела. Обманом туда завела.
– А кто этот юсь?
– Ярина! Зачем в чужую память без спроса лезешь? – измученно крикнул День.
– Кто этот юсь? – требовательно повторила Ярина. – Кто?
– Я.
– Ты? Ты умеешь лебедем обращаться?
– Умел, – обронил День, потемнел и больше не сказал ни слова до самой опушки. Спешился у околицы, помог Ярине слезть – уже вовсю щебетали птицы, розовели, зовя солнце, сугробы, – и проскакал на ту сторону двора.
– Мрачный сегодня День, – заметила Обыда, выходя на крыльцо. – Айда, я кöжыпо́г[63] напекла. Проголодалась, поди, пока скакали?
– Мрачный, – только и кивнула Ярина. – Он сказал, что умел юсем обращаться. С чего бы юсем, Обыда?
– Поедим сначала. Кöжыпог стынет.
Обыда зашла в избу, остановилась у стола. Но Ярина упорно качнула головой с порога:
– Нет, объясни сначала. Почему юсь? Он ведь Красный День, не Белый.
– Ты вон тоже, гляди, светленькая, серебристая, тонкая-звонкая. А как вцепишься, так хуже клеща лесного. Не всё, что внутри, наружу выходит.
– Что с ним случилось? Зачем он в болота полетел?
– Русалку свою спасать, – буркнула Обыда.
– Он сказал, это ты её обманом заманила туда. В болота.
– Обманом! – сердито хмыкнула Обыда. – Как бы не так! Сама меня умоляла человеком её сделать, чтобы рядышком с Днём своим ненаглядным быть. А без платы, глазастая, никакие дела не делаются, сама понимать должна. Я ей обещала помочь, она мне – чешую дать. А чешую у живой русалки только на болотах хтоневых можно срезать, тут же окунуть в тину и обернуть в ряску, чтоб силу не потеряла.
– И что же?
– А то. Если бы День не вмешался, если бы не помчался спасать её, всё бы обошлось. А то ведь испугалась, бедовая, принялась голосить, День обернулся юсем и бросился за ней. Что она успела ему рассказать, пока тонула, один Нюлэсмурт знает.
– Она утонула?
– Утонула, – проворчала Обыда, яростно натирая стол. – И Дня чуть за собой не увела. Я его насилу вытащила! Наглотался болотной воды – спасибо, что жив остался. Юсем он раньше круглые сутки по лесу летал, кроме времени, что на коне скакал по красну солнышку. А теперь всё. Не может больше. Садись уже, ешь! Для кого пекла-старалась?
Но гороховые шарики не лезли в горло. Перед глазами стояли красное небо на верхушках ольх, ветер в серебряных серёжках и белые перья, распростёртые по русалочьей чешуе.
– Сварю ему Глоток Надежды, раз так кручинится, – хмуро сказала Обыда. – Да и тебе пора уже посмотреть, как Глоток варится. Иди, поспи. Ночью будем варить. Иди, иди с глаз моих долой! Ишь вздумала, прошлое ворошить!
Ярина выбралась из-за стола, качаясь, добрела до печки. Забилась в угол и закрыла глаза. Вздохнула Обыда, и словно померкло всё в избе.
– А ты не пыталась его расколдовать? Чтобы он снова смог превращаться в лебедя?
– Не так это просто, глазастая. Не так просто.
Миновал день, короткое зимнее солнце зашло, тёмный сырой вечер окутал избу, сочась сквозь мох и брёвна. Миновал день, а Ярина словно продолжила миг назад прерванный разговор. Обыда подхватила, будто и её подтачивало недосказанное с утра.
– Если бы он в ласточку превращался или в синицу, пусть даже и в сокола, – совсем другое дело. Но юсь ведь – птица хрупкая, глубокая, слишком много в ней намешано. Она и доро́га, она и защитница, она и река, она и времена связывает.
– А что с ним случилось? Чем болотная вода так плоха? Она ведь и лечить может, ты сама говорила.
– Не простое болото это, – скупо улыбнулась Обыда, и во тьме блеснули глаза. – На колодце стоит с Мёртвой Водой. Её юсь твой красный и глотнул, вот и умер в нём лебедь. Зато человек цел остался.
– А русалка? Тиньтилинь?
