Котёл полыхнул золотыми искрами. Ярина, ахнув, отскочила от стола.
– Знаю твои кошмары. Знаю, как боишься силы моей. Тёмной моей сути. Боишься того, что я за чернодверью прячу, теней боишься, которых через порог перевожу…
Ярина съёжилась, хотела отступить ещё дальше, но ноги не слушались. Котёл ворчал, разбрасывал алые огоньки; трескались угли.
– Правильно боишься. – Яга улыбнулась змеиной улыбкой, поднимаясь над котлом к самому потолку.
Тень за её спиной раздвоилась, задрожала десятком рук, десятком лиц. Ярина помотала головой, сбрасывая морок. Тени не ушли, и были это не ходики, что к крыльцу тянулись в пасмурный день, а чужие тени, худые, страшные, с костяными браслетами, с горящими глазами. В избу ворвались шёпот, хохот, плач, говорок… Среди окриков, среди колдовских считалок пробилось:
– Костяную муку! Пригоршню! Бросай, а то загустеет!
«Муку… Пригоршню… Бросай…» – лилось в уши голосом Обыды, но губы её шептали совсем другое. Ярина глядела и не могла оторвать глаз. Глядела, разбирая отдельные звуки… Звуки складывались в слова, собирались в Слово, и Ярина испугалась вдруг, что поймёт. С криком зажмурилась, вцепилась в стол.
– Бросай уже! Глаза не отводи! Ну!
Развеялись тени. Слёзы высохли. Только тьма осталась и горящие в темноте глаза.
…Как в тумане, как в дурном мареве мелькали мгновения. Ярина подавала, что требовала Обыда, резала и толкла, крошила, мешала, а мысли метались, рассеивались на тонкие пряди, словно грива коня, если пропустить через мелкий гребень; словно струи, если опустить в них пальцы. И вот наконец…
– Пробуй, – приказала Обыда.
– Нет! – Ярина очнулась. – Ты сама говорила, нельзя просто так его пить!
– Яга всё должна изведать. Чтобы было с чем сравнивать. Чтобы ничем врасплох не застать! Пробуй!
Обыда не отрывала от Ярины глаз, ложка на длинном черенке парила у самого лица, касалась губ. Глоток Надежды переливался, искрился на самом кончике. Ярина затравленно глянула на наставницу. Высунула язык, чтобы не слизнуть больше капли. Быстро коснулась зелья, думая выплюнуть, вытереть незаметно…
– Глотай! – прошипела Обыда, наклоняясь над ней через стол, через котёл, через вечность. – Сейчас же!
– Горькое какое, – пробормотала Ярина. Чаще забилось сердце, затеплело у лба, в затылке и в висках, словно надела пламенное очелье. Всё внутри закипело, поднялось; отчётливо ощутила Ярина каждый свой волос, каждую мысль, каждый вдох. Услышала, как собственный голос, против воли, добавил: – Я стану царевной.
А потом сомкнулась тьма, и больше Ярина ничего не помнила из той ночи.
– Ты зачем ей разрешила старое ворошить? – спросил Кощей, нюхая зелье, в блеске лучины отливавшее перламутром. – Надорвётся ведь.
Ярина вздохнула во сне. Оба – и яга, и Бессмертный – перевели взгляд на лавку, где она лежала; непонятно было, то ли спит, а то ли в беспамятстве. Обыда глянула на ученицу с тревогой, но без жалости. Осторожно коснулась запястья, прислушиваясь.
– Надорвётся юся вытаскивать, – грустно повторил Кощей.
– Лес будет её вотчина, – вздохнула Обыда. – Меня не станет – кто ей указывать будет, что делать, а что нет? Пускай сама учится. Пускай видит, какие следы остаются, когда берёшься за непосильное.
Утром Обыда разбудила Ярину до света, вручила стеклянный пузырёк.
– Две капли, – предупредила, не объясняя ничего больше. – Чтобы до полудня выпил, иначе пропадёт сила.
Ярина сорвалась с печи, схватила пузырёк и, запахнувшись в кожух, выбежала на двор. Конь Дня был ещё далеко от избы. Ярина прошла к околице, не замечая, что от пузырька в её руках пахнет весной, и подтаивает снег, и расходятся над головой тучи. Встала у калитки и принялась ждать, глядя, как растёт облачённая в красное фигура, как проступают черты, как удивлённо глядит День:
– Чего поднялась так рано? Я ещё и не на пост вовсе еду, ещё Утро властвует.
Ярина протянула ему пузырёк. День понял без слов. Глянул непонятно: и мрачно, и весело.
– А я ведь сам пить не буду. У меня осталась её чешуя. И косы. Я на них вылью.
– Зачем? – разлепила губы Ярина, сдерживая бурлящие внутри силы.
– Может, оживёт, – тихо произнёс День.
– Нет. Глоток Надежды ты сам выпей, – жёстко велела она. – А русалку твою я оживлю. Попробую, по крайней мере. Показывай. Есть время до солнца. Вот только…
– Что – только? – тихо, словно замороженный, спросил День.
– Без платы, День мой Красный, никакие дела не делаются, сам понимать должен, – решившись, проговорила Ярина как можно холоднее. – Я твою русалку попробую оживить. А ты… Ты поклянись, что никогда, что бы ни случилось, против меня не пойдёшь.
