Ярина перевела взгляд вниз и на миг зажмурилась, ослеплённая разлившимся посреди черноты золотом. Яблони и вишни дурманили голову, даже на такую высоту поднимался запах черешен и груш, в него вплетался аромат цветущего шиповника, и крупная малина светила зёрнами из глубины сада. От ровных рядов, от белых стволов, от вешних стен травы́ и усыпанных светлым песком дорожек, от порядка и радости тихо и спокойно становилось на сердце. Ярина вдохнула поглубже, вместе с морозом вбирая можжевеловый запах, тепло, свет, безграничное щедрое золото – и путь, и смысл, и всё, что только могла пожелать душа.
Хотелось запомнить это, но как выразить словом золотую искрящуюся волну? Хотелось заплести всё, что она видела, – родниковые закаты, сменявшиеся тотчас алыми рассветами в гроздьях рябин, рваное небо с голубыми и сизыми переливами, песню листвы, сквозь которую сияло солнце, смородиновые сумерки, ягоды, ветер, рассыпчатую солоноватую землю, ароматы примулы и нарциссов, ноты горечавки и сладкий хмель, – в слова заговора, запечатлеть в памяти… Бессильная сделать это, Ярина опустила руки, забыв держаться, и Ночь, ругаясь, обхватил её за пояс, чтобы не рухнула с такой высоты.
– Так и вправду недолго в Калмыш свалиться, – смеясь, крикнула Ярина, пришпорила коня и, обернувшись к Ночи, спросила: – А можем ниже спуститься? Я хочу ближе посмотреть…
– Не боишься? – спросил Тём-атае, осаживая скакуна. – Сама, поди, помнишь, что случилось в прошлый раз, когда подошла близко к саду?
– Не надо близко. Чуть-чуть только ниже. – И Ярина выхватила у Ночи вожжи. Все мысли выдуло ударившим в лицо ветром. Чёрный конь круто пошёл вниз.
Крик Ночи растаял в бескрайней Хтони. Конь едва не прочертил копытами по верхушкам кудрявых яблонь, взбрыкнул и начал падать ниже, ниже… Ночь перехватил вожжи, хлестнул его по бокам, резко развернул, шепча что-то. Ярина заметила только, как ветер погнал звёзды, а чёрный скакун круто взмыл в небо, копытами врезавшись в самый звёздный предел. Вьюга над заколдованным садом глянула ей в очи, всё перевернулось, мелькнуло и пропало. Всадники широкими кругами пошли вверх.
– Яга разве может так себя не беречь? – услышала она окрик Ночи. – Чтоб я с тобой ещё раз сюда полетел! Яга должна быть мудрой, терпеливой!
– А я нетерпеливая, – засмеялась, чувствуя внутри ледяной восторг, Ярина. – Конь твой, выходит, не сумеет ниже опуститься? А в другое место можем полететь?
Тём-атае качнул головой, и слабо кольнуло сердце, когда растаяло внизу золотое свечение.
– Не печалься, будущая яга, – попросил Ночь. – А хочешь – печалься. Но знай: ещё сорок девять морей, и все твои печали уйдут. Хоть бы и на время.
– Сорок девять морей?
Ночь пришпорил коня – всё перевернулось внутри, мир раскололся и собрался из горячих осколков, – а затем Ярина услышала:
– Сорок мы уже пролетели. Осталось всего-то одно. Вот и приехали.
Ярина проморгалась. Во рту стоял сладкий, терпкий привкус – такой бывал, когда долго сидела у костра, на котором Обыда жгла палые листья. Сложились семь радуг («Разве в Хтони бывает радуга?»), разошлись тучи, и мягкой травяной зеленью выстелило впереди море крон.
– Что это?
– Это Шудэ-гуртын. Тут счастье живёт, – ответил Ночь, осаживая коня. – Не пойдём дальше, отсюда гляди.
– Почему дальше нельзя?
– Душу тянет это место. Не у всех хватит сил зайти. Из Леса разве что яга сюда заглядывает, да и та раз в полвека.
– А что там?
– Самое Сердце Хтони. Отсюда до твоей избушки пешком семнадцать лет шагать. Видишь вокруг ров? Самые чёрные страхи Леса. А зелень видишь? Кроны не зря плотно сходятся: укрывают Шудэ-гуртын, прячут от чужого взгляда, от зорь Хтони, от голоса Керемета.
– Так что там такое?
– Там счастье живёт, – повторил Ночь и склонил голову. – Там тот мир, которого нет ни в Лесу, ни в Хтони. Войдёшь туда – всё будет по-твоему. Всех, кого так сильно любил, встретишь. И всё будет, как пожелаешь.
– Я хотела бы попасть туда…
– Попробуй. Войти осилишь. Только обратно не дойдёшь.
– А Обыда как доходит?
– Обыда в ступе сюда летает.
Ярина оглянулась, просительно посмотрела в глаза Ночи. Тот покачал головой, и жалобно заржал конь.
– Я не могу ближе, Яра.
Ярина вгляделась в узор листьев, в блики на ветвях светлых малахитовых елей – совсем не тех чёрных великанов, что шумели повсюду в Хтони. Показалось, что слышится птичий щебет, что совсем близко, за чёрным рвом весело кричат дети. Ярина протянула руку, повинуясь неведомому желанию, и крохотная, соткавшаяся из воздуха малиновка села на ладонь.
– Смотри-ка. Приметила тебя. Сама душа Шудэ-гуртын, – проговорил Ночь.
– Что она хочет? – прошептала Ярина, боясь шевельнуться, разглядывая серую птицу с рыжей грудкой. Отголосок взвился в груди и стих. Память скользнула, растаяла сладко, как горошина на языке.
Птица запела. Тихая это была, ровная песня, а Ярина вздрогнула.
