Трещат дрова; солнце льётся в горницу, кладёт по полу дорожку белым лучом, по столу рассыпается мягким золотом; руки ставят на стол блюдо с пирогами, пахнет ягодами, печёной рыбой, и теплом веет от печки… Тёплые руки. Мягкие волосы. Кто-то обнял её, и Ярина, казалось, попала на облако, и облако укутало, закрывая от всего, ото всех.
Птица умолкла, но песня висела в воздухе, и Ярина вспомнила, как она называется: колыбельная.
«…Унесу, никто и не узнает, и время ворочу, в колыбельке окажешься… Не бабка да лавка, не тёмная избушка, а светлый дом, тихая горница, братья-сестрички, семья большая… Ни утаек, ни колдовства… И никто тебя там ягою быть не заставит…»
Ярина сжала пальцы, желая удержать птицу, удержаться за светлый комок. Птица растаяла, утекла золотой дымкой по ладони.
– Птичка певчая, – сказал Ночь, протягивая руку, будто хотел зачерпнуть дымку. – Так Обыда Сольвейг называла.
– Сольвейг, – протянула Ярина, нехотя отдавая тёплому воздуху золото и память. – Это… ученица её. До меня. До Марийки.
Ночь кивнул.
– Больше всех её Обыда любила. Сольвейг её всегда в Шудэ-гуртын ждёт.
– Что ж в ней такого было? – тихо спросила Ярина. Стыдно стало за себя, не хотелось у Ночи выпытывать, но любопытство снедало.
– Что было? – удивлённо, будто в тумане, повторил Тём-атае. – Весёлая была и светлая, не чета другим. Сколько лет провела в избе и не потемнела: ни волоском, ни душой. Стояла, как весенний ландыш. За это её Обыда и любила. За то, что не становилась Сольвейг, как она.
– Разве Обыда не этого весь свой век добивается? Чтобы ученица на ягу стала похожа?
– Этого, – согласился Ночь. – Но это по закону, по правилу. А всегда ли нам по нраву то, что по правилу? Порой наоборот, Яра. Совсем наоборот.
Странно Ночь поглядел на неё. Коснулся пальцем щеки; кожу обожгло студёным огнём, щека занемела.
– Ландыш светлый, соловей-пичуга, лесная весна, – вот как её Обыда звала. Как дочь. Не как ученицу.
Ярина отвернулась, глянула поверх деревьев в сторону избы. Холодно проговорила:
– Да уж, поди, потому, что не дурманом была сворована. Настоящая, поди. Сама пришла.
– Сольвейг к ней вовсе без дара попала, без силы. Родители её принесли. Откупиться от бед, младших детей спасти.
– Когда ж это было? Уж сколько лет люди яге младенцев не носят!
– Давно, – сумрачно ответил Ночь. – Давно. Хворала она сильно, совсем слабенькая была. Обыда её перепекла в печке, и полегче стала, поздоровей. А потом и Пламя проклюнулось, от земли пришло.
– Как это – от земли? – эхом спросила Ярина.
– По весне нашла заледеневший цветок и отогрела. Так Пламя и пробудилось. Единственная она была из всех Обыдовых учениц, кто Белым Пламенем колдовал.
– А я?
– У тебя оба Пламени, Белое и Лиловое. Потому и цвет – ни туда ни сюда.
– Ни туда ни сюда, – медленно повторила Ярина, разглядывая ладони. – Ни туда ни сюда, значит…
Ночь нагнулся, сорвал снежноягодник. Протянул:
– Гляди. Колдовская ягода. В руках замёрзнет, у сердца отогреется.
– А Обыда почему здесь навсегда не остаётся? – глухим голосом, словно со сна, спросила Ярина. – Раз так Сольвейг любила? Ведь можно время остановить в Лесу, и…
– Можно. Но я ведь сказал, место это душу тянет. И силы. Чуть поближе подойдёшь – почувствуешь. Да и яге даром не проходит время во всём Лесу останавливать. Она бы, может, и рада тут навсегда остаться. Но…
Ярина засмеялась колко, невесело. Подхватила:
– Но есть и другое условие. Оно всю красоту погасит, испоганит всю радость. Верно?
– С чего ты взяла?
– А разве не со всем так в Лесу? – горько спросила Ярина.
– Как знать, – ответил Тём-атае. – Для кого это хорошо, для кого плохо, но время в Шудэ-гуртын вспять течёт, и если войдёшь туда старухой – столько проживёшь, сколько лет уже прожито. Будешь молодеть с каждым днём. Пока не уйдёшь.
– Куда? – сгоняя с рук озноб, выдохнула Ярина.
– Обратно, в Хтонь. Или в землю, уж навсегда.
Ярина закрыла глаза, пытаясь вобрать, успокоить в голове мысли. А потом, чувствуя, как сладко заныло сердце, вгляделась в переплетения ветвей, заметила избушку на солнечной поляне. Завалинку, густой малинник, кусты смородины, свесившиеся к самой земле под тяжестью ягод. Кто-то сидел на брёвнах, кто-то знакомый, такой знакомый, что она едва не заплакала, не в силах вспомнить. Но узнать лицо с такой высоты не могла: и соколиный взор мутился у Шудэ-гуртын.
– Летим домой, – тихо попросила она Ночь. – Летим скорее.
Берёзовая тропа, Змеиный брод. Золотой сад, тёмные купола. Сосняк. Широкая лента Калмыши, в которой с высоты отражались города и страны, вовсе не стоявшие по её берегам. А может быть, и стоявшие.
– Вот и Лес уже, – ободряя, проговорил Тём-атае. Ярина подняла голову – давило виски, словно водрузили тяжёлый обруч, – и увидела впереди полосу заснеженных крон.
– Первый снег пришёл, пока нас не было.
Она оглянулась и заметила вдруг, что глаза у Тём-атае стали светлей, словно сама ночь посветлела, когда снег укрыл лесные поляны.
