Обыда глубоко затянулась, выпустила дым в три кривых колечка.
– Собирайся тогда. Полегче оденься. Жарко там. Пожары.
– Зимой пожары?
– Так не по всему же Лесу зима, глазастая. Где-то и лето стоит, где-то и осень помирает.
– А весна?
– А весна вон бегает: косы долгие, глаза зеленющие, а из-под пяток италмас рвётся.
Ярина засмеялась. Тронула губами тёмную, сухую щёку Обыды и накинула поверх сорочки платок.
– Я на двор, Лудмурта только проверю и обратно.
– А чего это Лудмурт у нас на дворе на зиму глядя делает?
– Прихворнул он. Я ему календулу заварила, даю каждый день. Вроде и покрепче уже на ногах держится. Он с Коркой в погребе ночует, а с утра умываться снегом ходит. Говорит, осенний снег – лучшее лекарство.
– Что ж тогда календулу на него переводишь? – проворчала Обыда. – Живо давай, Яринка, одна нога здесь – другая там.
Ярина как была босиком, так и выбежала во двор. Ни следа не осталось от первой зимы, когда от всякого ветерка ученица яги простужалась, всякая хворь её в постель укладывала на неделю, а то и дольше.
Ступа взвилась над лесом, помчалась вперёд. В мгновение ока скрылась из глаз избушка; раскатились лентой, мелькнули и пропали Ближние поляны. Озеро чёрной точкой моргнуло и скрылось. Запорошённые снегом, пошли под ступой, под тучами города́, россыпи огней. Синие тучи, грубые, налитые, сдвигались ниже, теснили ступу.
– Скоро зиму минуем, – предупредила Обыда, стягивая с плеч кожух. Ярина перегнулась через борт, всмотрелась во вьющиеся дороги, в путаные нити. Засвербело в голове, будто в чужое окунулась.
– Тяжело? И мне. Всегда в чужом краю тяжело, да что поделаешь, такая наша доля. Не только в своём углу за порядком следить, а везде, везде, Яринка… Тяжело. Устала я.
Ярина придвинулась ближе, приникла к плечу. Левой рукой работая помелом, правой Обыда обняла её.
– Тяжёлая наша доля. В чужих временах приходится бывать, с чужими людьми якшаться, да что поделаешь. Давай-ка, милая, держись крепче. Попробуем поскорей справиться, и домой.
Засвистел ветер, завыла земля, затрещали деревья. Реже и реже становилась внизу чаща, больше и больше светилось громадных городов.
– Будто пауки, – заворожённо проговорила Ярина.
– Пауки и есть, – откликнулась Обыда. – Тянут из лесу силу, тянут. Рубят. Не думают. Рубят и поджигают! Вон, гляди!
Ярина всмотрелась, вслушалась и поняла, что треск уже не от ступы, а от ветвей внизу. От сухих, чёрных. Плачущих.
– Лес плачет, Обыда!
– Как не плакать, – процедила яга. – Как не плакать, когда огнём жжёт.
– Почему так? Из-за чего?
– Лето тут стоит, глазастая. Жаркое, красное. А люди бестолковые забредают в эти леса, тут оставят огонь, там погасить забудут – вот и пожар. От крохотной свечки бор сгорает.
Ярина закашлялась – выше ступы поднялся, ворвался в горло серый чад. Паутина ветвей едва виднелась: так сгустился, так оплёл всё до самых крон дым. С треском, с грохотом, с тяжкими стонами рушились деревья.
– Тут же болота, Обыда. Почему огонь не гаснет?
– Мало в болоте и воды, и жизни. Уж куда болоту пожар потушить! А деревья в трясину падают и тлеют. Им так ещё хуже: чем в момент умереть, тянется, тянется боль…
– Обыда! – взмолилась Ярина. – Давай я дождь позову!
– Да уж я, думаешь, не звала? – горько ответила яга.
Красные искры поднимались от пламени, запрыгивали в ступу, плясали по бортам – Ярина едва успевала гасить; в болотных Обыдовых глазах они отражались жуткими огоньками.
– Со всего Леса придётся дожди стянуть, чтоб такое море потушить. А в других местах ведь не многим лучше. Другим лесам, другим долам тоже дождь нужен. А там, где весна гуляет, – там полям нужен дождь, чтоб уродить хлеб, рекам, чтоб разлиться. Как мне его оттуда сорвать? Не два горошка на ложку!
– Что тогда делать? – пробормотала Ярина, дыша через рукав.
– Деревьям побыстрей умереть помочь, – отрезала яга. – Соберись-ка. Опустимся сейчас, сколько сможем. Я из стволов жизнь заберу, а ты смотри по сторонам, ищи; если человека увидишь – кричи!
– Что тут люди делают? – перекрывая свист, нарастающий жар, спросила Ярина.
– Тушить пытаются, – ещё громче ответила яга. – Глупость свою же загладить. Да разве такое загладишь! И ведь каждый год, что ни весна, что ни лето – одно и то же! Ну, спускаемся. Держись!
Ступа камнем ухнула вниз; в тысячу раз стали громче и треск, и стоны; опалило ресницы и брови. Ярина как могла вглядывалась в чёрные облака с рыжими клубами, с красными молниями. То тут, то там вспыхивало и рушилось; то там, то здесь выныривали из тумана бессильные болотные облака. Никого не было из людей. Зверей и тех не было среди пожара. А потом…
Вмиг пересохло в горле. Она заметила троих сразу: двоих взрослых и девчонку, длиннокосую, тёмненькую, со спины – будто сама Ярина. Красные камушки сверкали в ушах – ярко, хуже огня, хлеще солнца. Их отблеск Ярина и увидала вперёд самих людей. Обернулась, крикнула:
– Обыда!
Но та замерла, прикрыв глаза. Не шелохнулась в ответ на крик.
– Люди! Там люди, Обыда!
