Ярина обернулась. Давно ли яга стояла за плечом? Слышала ли, что ученица бросила в сердцах Дню? И его обидела, и про саму Обыду наговорила. Правды, конечно. Но злой. Сказала, будто не понимает, при чём тут урожай, небо, звери… Всё она понимает. Давно понимает, что всё это – доли Равновесия, и нет у него частей маленьких и больших. Но головой понимать – одно. А сердцем принять – совсем, совсем другое…
Ярина отдала туесок Обыде и присела на корточки. Положила ладони на мокрую, ощетинившуюся ледышками землю, погладила её. Подгребла хрупкий снег на высунувшиеся корни. Наклонилась к самым подснежникам. Ни капли запаха, полумёртвые цветы. Прошла её ярость – и жизнь вытекла из стеблей.
– Рано вам, – трогая вялые лепестки, проговорила Ярина. – Рано. Не весна ещё. Уходите в землю, спите, не пришло ваше время.
Взяла бутоны в руки, как птенцов, тихо-тихо запела колыбельную, которую слышала от птахи у Шудэ-гуртын.
– Набирайтесь сил. Я вас позову, как оштолэзь придёт, – прошептала в самую сердцевину, нежную, некасаемую. Уложила стебли на землю, осторожно накрыла ладонью. Подснежники не противились, не пружинили, как живые цветы, как упругие летние травы. Не было в них ни солнца, ни жажды жизни. Только её сила нежданно-негаданно потревожила.
– Простите меня.
Капля упала меж пальцев на сплетение стеблей, и подснежники закопошились под ладонью, потянулись в почву. Мгновенье, другое, третье… Полетел снег, накрыл белым валиком плечи. Ярина никак не могла понять, много ли времени прошло: может, миг, может, два; а может, и пол-лучины. Небо оставалось серым, осаженным густыми тучами. Пятачок голой земли покрылся инеем. Наконец Ярина убрала заледеневшие ладони. От цветов не осталось и следа – только еле приметная сеточка корней, которая истаяла на глазах, и тут же всё запорошил снег.
– Спите.
Поднялась, дуя на покрасневшие ладони. Повернулась к избушке. Обыда всё ещё стояла за плечом, только туесок пропал из рук.
– Почему так случилось? – спросила Ярина. – Я ведь и раньше и сердилась, и радовалась. Но сила никогда случайно не проливалась.
– Это… – Обыда начала говорить – и закрыла рот, не закончив. Глубоко вдохнула – раз, другой, третий. Снова начала: – Это Хтонь. Она пробудила настоящую твою силу. Без пригляда её оставить страшно, но ты сама себе пригляд. Единственная, кто может сама себя обуздать.
– Ты знала, что так будет? После Хтони?
– Не знала. Надеялась. Затем и отпустила. Возраст у тебя подходит, Ярина. Пора. Сама говоришь, не даю тебе ничего настоящего, не показываю.
Ярина нахмурилась. Не только ладони, но плечи, ноги, мысли окоченели. Одно Лиловое Пламя жгло внутри, брызгало белой искрой. Холодно и горячо было одновременно. Снег почернел. Весь Лес отошёл, размылся, и только чёткая фигура Обыды, высокая и иссохшая, в тёмном платке, с горящими глазами выходила из этой тьмы.
Наставница протянула руку. Костлявые пальцы легли на плечо, обжигая.
– Рано, – одними губами проговорила Ярина.
– Пора, – ответил голосом Обыды тот незримый, кто стоял за её спиной.
Крепкий весенний воздух звенел от ударившего мороза. На самом изломе была весна: ещё чуть-чуть – и повернёт на тепло, на солнце. А пока последние деньки колдовала зима, выпускала на прощанье когти. По дну ступы скребли макушки берёз – кружевные, заиндевелые. Ярина глядела вниз – и не верилось, что всё это зазеленеет, что скоро-скоро тихий сок пойдёт от земли к небу, оживит, пробудит…
– Чего в будущее заглядываешь? Вперёд смотри, – одёрнула Обыда. Махнула помелом, снижаясь; ветки зацарапали по бортам, по плечам, засвистел ветер. Прорываясь сквозь него, послышалось лошадиное ржание.
Ярина подалась вперёд, прислушиваясь. Не так ржала лошадь, как тихий конёк Утра, как двужильный скакун Дня, как вороной конь Ночи. Да и не одна была, а… две? Три? И ржали они испуганно, жалобно, будто сама смерть летела по пятам. Громче, громче…
Ступа вылетела из-под лесного полога к ледяному озеру, и Ярина, охнув, сцепила на груди руки. В чёрной полынье застряли сани – видимо, мужики ехали торговать, да не рассчитали, перегрузили; лёд треснул, сани и провалились. Три лошадки били по льду, пытались выбраться, но тяжесть тянула вниз. Часть тюков уже плавала на чёрной воде; мужики бестолково сновали вокруг полыньи, крича и ругаясь.
Ярина, не думая, перегнулась через борт, вскинула руку – но Обыда схватила её за шиворот и дёрнула обратно.
– А ну смирно сиди! Я тебе смотреть велела, не спасать!
– Так тонут же!
– По глупости своей тонут.
– Лошади-то в чём виноваты? – всхлипнула Ярина. – Ведь пропадут!
– По глупости людской и по жадности пропадут, – спокойно ответила Обыда, только кулаки сжала. – Зато впредь людям неповадно будет.
– И что? Так и оставим их?
– Так и оставим.
– Нет уж! – пробормотала Ярина и, прежде чем Обыда бы сообразила, замедлила время. Со всей силы толкнула непослушную ступу вперёд, взглядом схватилась за оглобли. Тут же засаднило кисти, пальцы; ледяным осколком царапнуло локоть.
«Это тебе не лесную ласковую листву раздвигать».
