– Волосы ты обрезала, вот что стряслось, – проворчала Обыда. – Силу свою растрынькать решила? Ещё бы дольше до дома плелась – ни капли бы не осталось.
Ярина добралась до постели, села. Кощей молча подложил под спину подушку, Обыда со вздохом накрыла пуховой шалью. Ярина огляделась, дотронулась до волос и ойкнула: тело прошило болью, будто всюду одновременно укололи иглами, а на пальцах осталась кровь.
– То-то, нылы-визьтэм[77]! – расстроенно и сердито проговорила Обыда. – Мало приключений на бедовую свою голову, на бедную мою головушку седую. Ещё что придумала! Кто тебя постричься надоумил, болезная?
А сама зыркнула на Тём-атае, но тот только развёл руками. Обыда закатила глаза: вроде бы и сердилась – но… словно бы и не очень. Вроде и тревожилась – а будто с облегчением, будто сама чего-то ждала, что наконец случилось.
– А Сольвейг-то при чём?
– А я почём знаю? Задолго до тебя она была, да куда разумней. Косы-то свои не обрезала!
– Почему ты её звала? – настойчиво спросила Ярина. Похолодели пальцы, будто кровь и на них, и в них заледенела. Прошиб пот.
– Услышала-таки, – с досадой пробормотала Обыда. – Взрослая ты девка уже, в семнадцатый год вступаешь, мало ли что. Просила её тебя, глупую, поберечь, если куролесить начнёшь. Она единственная, кто меня на той стороне слышит.
Слово зазвенело и замерло. Потянуло дымом от чёрной двери. Все гости как один шагнули к порогу – к тому, что выходил к Лесу.
– А их зачем позвала? – шёпотом спросила Ярина, растирая плечи. Ещё не хватало – перед Лесным народом показывать, что слаба. И так много увидели.
– Так шестнадцатая весна, – сдержанно произнёс Кощей и вытащил из-за пазухи, из-под серого плаща яркий венок. – Получай, именинница.
Улыбка сама растянула губы. Ярина подалась вперёд, наклонила голову. Ждёшь, ждёшь, бывало, и никак не наступает. Уж сколько раз представишь, до самой мелочи выдумаешь, – а оно не идёт, всё не идёт. И вдруг, когда уже позабудешь… Опомниться не успеешь, как попадёшь в самое сердце того, что желала. Венок лёг на голову травяной тяжестью, роса и весенние соки заструились от макушки к затылку, ко лбу, побежали, как прозрачные слёзы, по щекам. Ярина выпрямилась, и Обыда накинула ей на плечи белый плащ, расшитый красным и чёрным узором. Ярина только мазнуть взглядом успела по ткани, но едва лён коснулся плеч, разошлось по телу мягкое тепло, наполняя силой. Плащ окутал Ярину от плеч до пят, взвился лёгким душистым облаком, лёг ровно.
Руки-помощники вынырнули из-за печи, поднесли травяной мешочек с засахаренной клюквой, принялись ластиться, будто кошки. Ярина погладила их, улыбаясь, раскусила кислую ягоду. Вумурт восторженно забулькал, подбежал, перекатываясь, протянул костяную шкатулочку, украшенную резными кувшинками.
– Вот тебе, юная яга, носи на здоровье, на пруд почаще заглядывай, а как полноправной хозяйкой станешь, меленки не забывай подтапливать!
Ярина раскрыла шкатулку. Внутри, переливаясь, лежали речные подарки: перстень, где вместо камушка лепесток водяной лилии; жемчужное ожерелье; тяжёлые бусы из обточенной волной гальки; мелкие раковины.
– Хочешь, в ушах носи, хочешь, к платью пришей, – подпрыгивая, захлёбывался Вумурт. – Вон там ещё, под листочком посмотри. Девочки мои для тебя старались!
Ярина приподняла вырезанный звездой лист кувшинки и вгляделась в россыпь камушков с налипшим золотым песком. Сначала подумала, что это вразнобой, просто красоты ради. Но ещё мгновенье – и камни сложились в картинку. Ярина узнала дно заброшенного колодца у озера: тина и ракушки, валуны с выбоинами и заросшее водорослями ведро. Но только не привычно темным был колодец, а светилось, отражаясь, цветное окно: будто избушка Обыдова подошла к самому краю, заглянула внутрь.
– Это чтоб, куда б судьба тебя ни забросила, помнила ты про дом, – важно сказал Вумурт, крайне довольный, что именинница разглядывает его подарок дольше прочих. – А примерь! Примерь что-нибудь, русалок моих не обижай!
Дождавшись, пока Ярина нацепит все подарки, Вумурт угомонился. Тогда наконец и Гамаюн, вспорхнув с окна, сделала круг над горницей и уронила на стол рядом со свечой сияющее перо. На миг коснулась крылом Ярининой щеки и вылетела в окно.
Следом Ярина приняла подарки от других обитателей Ближних полян, разобрала корзину, перевитую ландышами и гусиным луком, – в ней прислали дары жители воршудов. Погладила вишнёвый гребешок из Юберово, вспомнив, как отвадила с тамошнего выпаса лешака. Дунула в калюку[78], любовно выстроганную из стебля татарника. Это, конечно, из Вахруша, там всякий ветер в чести, и дудочки каждый мальчишка делает: и выгонки[79], и рожки, и жалейки[80]. На Инвожо́ [81] вместе с девчатами собирала Ярина в Вахруше камыши для дудочек – брызги были, солнце, вода по колено, руки изрезаны острыми зелёными стрелками. Когда выбрались на берег с охапками стеблей, Ярина заговорила всем ранки, а девчонки – младшие сёстры – притащили на берег крынки с молоком, ягоды, чёрный хлеб. Мало что помнилось слаще того хлеба, солнечней того дня…
