Может, так Обыда и думала – слишком нежная, слишком хрупкая? Может, потому и не показывала ей раньше, что показала теперь?
Ярина выскочила из избы, не закрыв дверь, и побежала – в тень, в густые кусты, в хлёсткие ветви, через пар от земли, через цветочный дым, прочь от самой себя. Очнулась, только когда оставила позади вёрсты и вёрсты, словно неслась на вороном коне.
Солнце зависло маковым шаром, перед тем как пойти на закат. Веснушками вы́сыпали первые вербейники и красные капли костяники. Небо позолотело, парча опустилась на горизонт, и всё вокруг стало как печёное яблоко: медовое, сладкое, с подтопленным маслом, с нежной ореховой мякотью.
Ярина открыла глаза, как после сна, схватилась за грудь, едва переводя дух, и только тут заметила, что не выпустила нож. Луч отразился в узкой холодной полоске лезвия, а следом мелькнуло и её испуганное лицо. Ярина зажмурилась. Улыбнулась, расслабила щёки, губы. Глубоко вобрала предвечерний воздух. Подошла к реке, шагнула в тихую прогретую воду, не открывая глаз. Крепко взялась за правую косу и отсекла ножом – вместе с памятью о детстве.
Тяжёлая коса упала к ногам тёмной змейкой. Медный треугольник на конце ударился о песок и мягко улёгся в прибрежных травяных волнах. Ещё взмах – и вторая коса скользнула по платью. Ярина посмотрела на волосок на лезвии, посветлевшем до яростной белизны. Глянула в реку. Та, повинуясь, умерила рябь, стала почти зеркальной. Ярина склонилась к воде, вглядываясь в своё лицо. Те же тёмные брови, те же потемневшие глаза, те же бледные щёки, острые скулы. И волосы те же: смоляные, угольные, что небо в самый поздний час.
Река тянула косы, уводила в воду.
Солнце опомнилось наконец и пошло к западу. Рассы́пало рыжие искры, лучом поцеловало Ярину в макушку, и то ли река улыбнулась, то ли вечернее марево замелькало, то ли соврали глаза, но прядь у правого виска вызолотило, и было это словно упрямый блик, не желавший сходить с волос.
Ели сдвинули к воде лапы. Ветер летел сквозь них, раздувая юбку, ероша волосы, теребя улёгшиеся в воде косы, всё вокруг делая похожим на витражи. Грибной дождь крапинами защекотал лицо и плечи, разбудил реку от Ярининого колдовства, и быстрые струи застрекотали, сталкивая с места тёмные косы, уводя на середину.
Ярина глядела, как уплывают по течению косы, пока заходило солнце и светлячковые сумерки опускались на лес. Выступили звёзды, холодом потянуло с разлившейся реки. Огоньки в глубине потухли, тропу занесло сором, крошевом молодой листвы. Солнце ушло, и Ярина осталась одна в тишине, в раскидистой тьме. Едва-едва светилась золотая, как костёр, прядь – подарок царевны на шестнадцатую весну.
К тому времени, как Ярина явилась домой, Тём-атае уже проскакал на коне положенные вёрсты и вернулся на двор яги со свечой в руках. Дождавшись, пока Ярина отделится от стволов опушки, протянул к ней свечку. Ровный огонь не трепыхался от ветра, не вспыхивал, не трещал, не гас. Прежде чем калитка открылась, Ночь передал Ярине свечу:
– Это мой дар тебе, будущая яга. Эта свеча никогда не погаснет, куда бы ты ни шла. Даже если остановится время, даже если молния ударит в берёзу Инмара. Даже если Хтонь и Лес сольются в одно.
– Хтонь и Лес и есть одно, – ответила Ярина, вспоминая Кощеев подарок, и приняла свечу.
Она не обожгла руку – только красный круг лёг на ладонь поверх бледного пятнышка, что осталось от Белого Пламени. А когда Ярина ступила за калитку, весь двор зацвёл лесными розами. Все огни загорелись в избе, в амбаре и в бане, Коркамурт в свежей рубахе выставил горячий ноздрястый хлеб. Всюду пахло розами, легко и сладко, с дымком костра, с ароматом голубой речки. Обыда, улыбаясь, шагнула навстречу, и Ярина взглядом встретилась с её очами – теми, что по глубине соперничали с Лесом, по темноте – с Ночью, по жару – с пеклом Красного Дня в середине лета. Но пока лишь его порог подходил к порогу, близилась полночь, и Ярина, опустив свечу на стол, почувствовала вдруг такую усталость, что села на лавку и упёрлась грудью в столешницу. Положила руки на расшитую лютиками скатерть и уткнулась в них лбом.
– Что это ты с волосами сделала? – охнула Обыда.
Зазвенело в ушах, и изба заплясала перед глазами. Печка подмигнула, Коркамурт тихонечко закряхтел, чёрные горячие мухи заполнили голову. Когда Ярина пришла в себя, в мыслях вертелось одно слово.
– Сольвейг – выдохнула она, поднимаясь на локте. Ходики так и показывали полночь, стрелка сдвинулась едва ли на мгновенье. Словно и не было отлучки в небытие.
– С чего это ты её помянула? – нахмурилась Обыда.
– Слышала. Прямо сейчас, – растерялась Ярина.
Из-за плеча яги выглянул встревоженный Кощей, у дверей, сливаясь с тенями, застыл Тём-атае. Вумурт похрустывал в уголке у кадушки; с подоконника, от раскрытого окна глядела перламутровым глазом сонная Гамаюн; где-то у порога бродил Мунчомурт, роняя с бороды капли и мокрые дубовые листья.
– Полна горница людей, – слабо засмеялась Ярина. – Что стряслось?
