Обыда усмехнулась, накрыла Яринину руку ладонью:
– Если бы было это так просто, если бы можно было сказать: «Пускай всё в Лесу будет славно» – и всё бы так и было, разве была бы яга такой редкостью, таким даром Лесу? Думай, чувствуй, Ярина! Сердце используй! Силу! Знать, знать, когда в стороне стоять, когда в бой бросаться, отовсюду это знание собирать – вот что значит хранить Равновесие! Ну ничего. Придёт, придёт ещё… – Обыда села на лавку, отдышалась. – Василиск этот, если бы вылупился – сколько бы бед в Лесу наделал! Сколько бы погубил и людей, и зверей, и тварей волшебных… Вглядись в будущее: открыта разве для них чёрная дверь? Нет. А пришлось бы отворить, если бы змее дала вылупиться.
Обыда протянула Ярине горсть дымчатой жимолости:
– Держи… Первая. А василиск этот – от Шайтана[75] привет. Почуял, чёрт старый, что Равновесие раскачивается. Посылал проверить, посмотреть, что за новая яга в Лесу подрастает.
– И… что?.. – спросила Ярина, кладя ягоду в рот, давя языком. Сглотнула кислый тёплый сок, и будто полегче стало.
– Что-что, – проворчала Обыда. – Понял Шайтан, что жалостливая, добрая да доверчивая. Уж куда как для него хорошо!
Ярина закрыла глаза, слабо улыбнулась. По пальцам скользнули белые, алые огоньки.
– Уж какая есть, Обыда.
– Уж какая есть. Жалостливая, доверчивая, зато храбрая, и бестрепетная, и любопытная. И красавица такая, что Кощей бы свататься пришёл, да стар больно. Добрая, да честная, да справедливая, да чуткая и ловкая. И силы, и Пламени хоть отбавляй. В какой воршуд ни прилетает – всякий радуется. И Лес сбережёт, и себя в обиду не даст.
Ярина распахнула глаза, уставилась на Обыду. Та похрапывала, уронив голову на грудь. И кто разберёт, наяву всё это сказано или почудилось? Почудилось, услышалось то, чего так хотелось, что так нужно было, чтобы идти вперёд, во тьму идти через чёрный лес.
Наконец после бурь и смертей, иссушивших Ярину, пришла весна – щедрая, солнечная, широкая. Наперебой лезли ягоды, трескались почки, взрывались зеленью бутоны, и полянами поднимались к солнцу подснежники, ландыши и морозник. Высыпали по косогорам одуванчики, кипела вишня. Черёмуховые холода лишь на день замедлили пробуждение, но Ярина укротила и их, жадно зовя тепло, жизнь. Это была первая весна, когда Обыда отступила. Не вмешивалась ни словом, ни взглядом, и всё, что просыпалось в Лесу, всё, что творилось, творилось с руки Ярины. Лишь один раз устами Дня Обыда заметила:
– Так торопишься, словно не успеть боишься.
Ярина поглядела на красного всадника, обернулась на избушку, понимая, кто на самом деле это произнёс.
– Как можно не бояться, когда такое вокруг?
Обвела рукой наливающиеся птичьим звоном кроны, голубое с белыми вихрями небо, молодую траву, по которой, словно монеты, разбросало огни италмасов. Но говорила Ярина не о той зелени, не о той весенней ласке, не о той опушке, что укрывала глубину леса. О са́мой глубине говорила, которую и яги видели только с высоты, о той, которую и они не могли исправить, и сам Инмар порою закрывал глаза, отворачиваясь.
А солнце светило всё ярче, всё шелковистей становилась трава, всё гуще и выше поднимались колокольчики, васильки и кашка. Вечером накануне порога лета Ярина принесла в избу охапку лесных роз. Бросила на стол, взяла нож, чтобы обрезать, занесла руку… и оставила: слишком нежные, слишком хрупкие, и под тонкой белёсой кожицей струится зелёный шум. На лепестках подрагивала роса – Ярина сама запретила ей иссыхать, рассеиваться, чтобы донести розы свежими. И роса эта сложилась в розовое зеркало с красными разводами каёмок. Ярина глянула в него, и в ушах, как чужие, прозвучали собственные слова: «Слишком нежные, слишком хрупкие, и под тонкой белёсой кожицей струится зелёный шум».
