Отдышавшись, Обыда вытянула из складок юбки стёклышко. Глянула на Яринку. И вправду, ведь помчалась на Малиновую елань… Бежит, слёзы по щекам размазывает. Ишь, нежная какая! Спасибо хоть не в рощу бежит. Ещё не хватало, чтобы про яблочко прознала раньше срока!
Обыда посидела, прислонившись к тёплой печи. Дождалась, пока перестанет так колотиться сердце. Подумала ещё раз да и решилась. От избы до елани неблизко; хватит времени.
Тяжело поднялась, вытащила лохань. Налила воды, покрошила золотой хлеб, сдула с ладони щепотку соли, бросила травы с трёх погостов. Выждала, пока уляжется рябь, и, не глядя, позвала:
– Остромира! Если есть силы, приди… Совет нужен.
Вода совсем утихла, соль растворилась на глубине, терпко пахну́ло тимьяном, гречневыми цветами, мокрой землёй. Отражение давно не белёного потолка расплылось, дрогнуло и затянулось. Из чёрного обода глянуло морщинистое лицо, блеснула густая проседь в гладко убранных волосах.
– Здравствуй, Обыдушка. О чём хотела спросить?
От голоса, который не слышала сотни лет, перехватило дыхание. Знала, что тень это, призрак, образ легче ветра, – и всё равно впилась глазами, потянулась всей душой, всем сердцем.
– Я… я…
– Что ж ты, Обыдушка? Говори, раз позвала. Не смогу я тут долго. Бело больно у тебя.
Обыда оглянулась на мрачную избу, на мгновение удивилась, а потом поняла: Остромира чувствует Белое Ярино Пламя; сама-то Обыда уж притерпелась, не замечала… С острой жалостью посмотрела на наставницу: каково в родной избе чужое видеть, чужое чуять, ученицу, в я́ги выведенную, встретить старухой испуганной, сухотелой? И вырвалось из груди – как птица из клетки:
– Не знаю, что с Яринкой делать.
– Всё ты знаешь, Обыда.
Обыда втянула воздух, подняла глаза к потолку. Заметила, как жжёт вокруг них кожу.
– Всё ты знаешь.
Голос у наставницы был совсем как в прежние дни: надтреснутый, суховатый, будто старый горох сыпали по половицам.
– Знаю, – кивнула Обыда, не отрывая глаз от копоти на потолке. – Знаю. Боюсь.
– Боишься, – согласилась Остромира. Вода всколыхнулась, лицо поплыло в разводах соли, бальзамина, в тёмных цветах календулы. – А кто не боится, когда порог близко? И я боялась.
Обыда закусила губу, вспомнив, как провожала наставницу к речке, как хлестал рогоз по голым ногам, как песок осыпа́лся из-под пяток на крутом обрыве и ветер рвал волосы. А Остромира шла, как плыла, ни травы её не трогали, ни вихри, ни отчаянный Обыдин крик.
– Так что… уступить? Она ведь юна ещё совсем. Не выучилась ещё. Не хватит ей ни силы, ни умения…
– Хватит, Обыда. И тебе деньков в Лесу тоже уж хватит. Незачем так за жизнь цепляться.
– Страшно. Страшно!
Хотелось, чтоб наставница укрыла ото всех страхов, как в детстве. Чтоб утешила, как в юности. Чтоб обняла, как на прощание.
– Укрою. Утешу тебя, девочка моя. Скоро встретимся. Только не наводи шум, уйди с миром.
Обыда резко опустила голову, глянула в лохань. Кровь с прокушенной губы в три капли упала в воду. А Остромиры уж и не было. Только в ушах звенело:
«Утешу тебя, девочка моя. Скоро встретимся».
– Иди и забери тех, кому на ту сторону пора, – скупо велела Обыда. Ярина глазом моргнуть не успела, как оказалась на Дальних полянах – никакого тебе бережного ветра; схватила сухая рука за шкирку да перекинула куда надо. – На землю не опускайся, – донеслось с родной опушки, и голос Обыды растворился в звоне и ветре.
Сдавливало горло, скручивало нутро, и кровь приливала к лицу, пока Ярина послушно следила, как тени-ходики скользили в лес, плыли к избе, к чёрной двери. А оттуда, из-за двери, доставая до Дальних полян, дул ледяной вихрь – иглы летели, жалили в руки и в шею, в лоб, в щёки. Никогда прежде не было такого; будто Хтонь рвалась из-за двери в Лес… Ярина сжимала кулаки, сцепляла зубы, но ни разу не дала себе никого задержать, ни за кого срок не решила. А когда вернулась в лес – не осталось ни капли силы. Ни слова. Ни слезы.
На полдороге встретился красный конь. Ярина отпустила ступу; не здороваясь, тяжело взобралась в седло, привалилась к спине Дня и закрыла глаза. Долго молчала. Наконец проговорила, чувствуя, как от знакомых запахов прибывают силы, как лечит душистый лес.
– День. Я с Дальних полян вспышку видела в роще – пока дверь чёрную держала. Белая-белая вспышка. Как дно реки, прежде чем по нему первая вода пойдёт. А тени после неё покой потеряли, заметались, забыли будто, куда лететь… И… будто сердце защемило.
Замер День, и даже конь пошёл ровней, тише.
– Что это за вспышка, ты знаешь?
День откинулся назад, и впервые Ярина почувствовала, что вместо тепла идёт от него прохлада.
– Не тот я, кто тебе рассказать должен.
– День! А ну говори сей же час!
– Не могу я тебе этого рассказать, Яра.
Ярина помолчала. Погладила осторожно коня по крупу.
– Беспокойный твой бурдо-вал, правда? Жеребёнок у него хворает, ягоды на Земляничной поляне поел и слёг. Маленький совсем жеребёнок. Жалко… Хочешь, помогу?
День, поражённый, глянул на неё, будто в первый раз видел. Промолчал.
