Маэстро никогда не сидел в тюрьме, но в это не верилось. Особенно после того, как он доставал «Беломор», продувал и прикуривал его специфическим образом.
Подошла Лика, и я познакомил ее с Палычем. Спустя секунду девушка исчезла в объятиях музыканта.
– Сука, – громко сказал Коган. – Какая сука его убила?
– Отпевать придется в крематории, – Лика, как мастер айкидо, снова вывернулась из удушающего приема. – Попа на месте нет, и мобильник его не отвечает. Пойдемте выносить.
Она провела нас в комнату, где стояли три закрытых гроба. У одного из них дежурил Коля – чтобы не перепутать.
– Берите, – скомандовала Лика.
Гроб выносили я, Тихонов, Пухов и Булкин. Автобус «пазик» с тонированными стеклами, на котором Дэну предстояло совершить последний переезд, точно соответствовал термину «катафалк». Вокруг гроба в задней части салона присели только я, Марина и Булкин. Остальные скорбящие распределились по автомобилям. Лика на всякий случай отдала мне свидетельство о смерти.
– Как жизнь? – спросил я Гришу, когда автобус тронулся. В этом случае на праздный вопрос можно было ожидать нестандартный ответ, поскольку Булкин никогда ни дня не работал. Он еще в школе строил грандиозные проекты обогащения, осуществиться которым мешали разные досадные мелочи.
– А ты не знаешь? – ответил Булкин. Из-за веснушек и взлохмаченной рыжей шевелюры он выглядел моложе своих тридцати лет.
– Нет.
После школы мы были не разлей водой, но сейчас, встречая его на улице, я соображал, как уклониться от продолжения.
– Присел я на полгода, – Гриша посмотрел в окно. – Месяц назад выпустили под подписку, через две недели суд.
Мне действительно никто об этом не говорил. Хотя я помню наш общий сбор через час после того, как Гришу забрали в милицию за кражу бутылки водки. Это было десять лет назад.
– Что случилось? – Я не стал изображать участие.
– Пантелеич, падла, слил.
– А что вы сделали?
– С банкоматами работали.
Булочника порывало рассказать, но смущала Марина, в задумчивости склонившаяся над гробом. Однако тщеславие взяло верх.
– Тема простая, как помидор, – в Гришиных руках возникли четки. – Берешь скотч и заклеиваешь им отверстие, через которое банкомат выдает деньги. Только не прямо снаружи, а за задвижкой, изнутри как бы. Подходит лох, скидывает с карты бабло, но деньги ему не вываливаются. Лента не дает. Лох либо думает, что операция не прошла, берет карту и уходит, либо начинает париться, искать помощников. Как только он отойдет, снимаешь скотч, забираешь бабки – и привет.
Тема была популярна с появлением первых банкоматов в девяностые годы. Кто в этой теме лох – большой вопрос.
– А Пантелеич что? – Я не стал наступать Булкину на мозоли.
– Пантелеич – наркот, – презрительно сказал Гриша, хотя сам временами кололся героином. – Он с какими-то чертями обнес хату. Их замели, и этот чмырь раскололся на полную, чтобы паровозом не пойти. Хорошо, что он в «Крестах» перекинулся. У ментов сразу дело посыпалось, и я вышел. Теперь вряд ли посадят.
Я помнил Пантелеича по школе. Жизнерадостный перец на год старше нас, лучше всех играл в настольный теннис.
– Теперь будешь здоровье восстанавливать? – спросил я.
– Здоровья только прибавилось, – Булкин обнажил в улыбке подгнившие зубы. – Я же там не пил, не нюхал, почти не курил. Денег мама с братом подкидывали. А домой вернулся, смотрю: никто за полгода особо не поднялся, Пацик только «короллу» купил. Ничего не потерял, в общем.
– А чем заниматься будешь?
– Да я еще отдохнуть-то не успел, – он удивился, как будто я предложил ему все лето работать в «Макдоналдсе», и перевел тему: – Мариша, а ты как поживаешь?
– Продаю мебель, – неохотно ответила Крапивина. – И получаю второе высшее. На философском.
– Тоже дело, – кивнул Булкин и уставился в окно.
До крематория мы доехали без единого слова. Водитель подрулил к зданию с тыла, где морщинистый мужчина молча принял у меня папку с документами, выбрал из них нужные и исчез за стальной дверью. Вместо него появились четверо маленьких азиатов, которые с трудом вытащили гроб и уволокли в здание. Автобус развернулся и лихо рванул в сторону города: видимо, Лика оплатила дорогу только в один конец. Пройдя мимо бесконечно длинного колумбария, мы обнаружили всю нашу кучку, дымившую сигаретами перед главным входом.
– Вообще, сжигать тело – это неправильно, – убеждал собеседников Серж. – Моя бабушка говорит, что по православному канону это грех. Душу опалить можно.
– Здрасте, – возразил Пухов. – До крещения на Руси все трупы сжигали. И даже праха не оставалось.
– А сейчас неизвестно чей прах хоронят, – заметил Коган. – Один мой ученик здесь подрабатывал. Говорит, что гробы жгут как на конвейере и непонятно, где твой прах, а где Петра Петровича. В урнах выдают что попало.
– Это положительно их характеризует, – оценил Тихонов.
– Вот я и говорю, – подхватил Серж, – зря мы согласились Дэна сжигать.
– Вам не нравится кремация? – неожиданно резко сказал я. – Похороны в гробу с местом на Смоленском кладбище стоят больше сотни. Нас, друзей, здесь шестеро. По двадцатке с каждого и отменяем эту ботву.
