На второй перекур я не пошел, и мне села на ухо Ликина подруга Люба. Ей было лет двадцать шесть, она была широка в кости и ни разу не улыбнулась. Она сообщила, что очень уважает Лику, которая без посторонней помощи пробилась в мир кино. К сожалению, на главные роли попадают только чьи-то жены и любовницы, но и Лика свое возьмет. Я тоже в этом не сомневался.
Сама рассказчица тоже сделала в кино первый шаг: изобразила в одном сериале мертвую проститутку. Это был ее прорыв. Пединститут Люба окончила три года назад и с тех пор размышляла, чем заниматься в жизни – не в школу же идти. Жить с родителями ей стало невыносимо, а на съем жилья не было денег. Барышня оказалась осведомлена, для каких изданий и о чем я пишу. Я зачем-то сказал «спасибо» и предложил познакомить ее с музыкальным обозревателем Задчиковым, который знал всех поющих и танцующих в России. На другом конце стола Любина подруга Инга сидела на коленях Пухова, в глазах которого молниями проносились различные варианты продолжения вечера.
За рюмкой никто не заметил, как исчезла из квартиры Марина. Ничего подобающего случаю она за столом не сказала. Лика возмутилась: вот, мол, какой равнодушной стерве ее брат дарил орхидеи.
Гости все хаотичнее циркулировали на кухню и обратно. Когда разбили первую тарелку, Коган сыграл на пианино «Реквием» Моцарта, а затем печальным баритоном исполнил «Черный ворон». Все четыре дамы, как и рассчитывал Палыч, немедленно залились слезами. Маэстро усилил эффект Вертинским, пробежал по Синатре и, по просьбе Веры Николаевны, готовой идти за ним хоть в постель, хоть в острог, зажег «Конфетки-бараночки».
Потом кончилась водка, и Булкина снарядили в магазин. Чтобы заполнить паузу, Лика достала детские фотографии Дэна. Артист Коган понял, что теряет слушателей, и замахнулся на арию из «Аиды». В окнах завибрировали стекла.
– Это не итальянский язык, – вдруг объявила Инга, когда Борис Павлович вонзил в нас последний аккорд. – Это набор слов.
– Что значит – набор? – Коган облил девушку презрением.
– Я итальянский в школе учила, – покраснела Инга. – Ну, в смысле меня заставляли. Многих слов из песни я не знаю. В смысле их не существует.
– А ты Карузо знаешь? А Шаляпина? А Паваротти? – Палыч наливался гневом. – Нет! Тогда сядь и не гунди!
Инга испуганно оглянулась в поисках поддержки.
– А что это вы мою подругу в моем доме… – начала Лика.
– А ты вообще пошла на хрен, – маэстро махнул на хозяйку рукой. – Кур-р-рва.
– Стоп-стоп-стоп, – я подскочил к Когану и обнял его за плечи. – Борис Палыч, почему безобразничаем? Почему девушку по маме обложили?
– А она Карузо не знает.
– Так вы и есть Карузо! И это все знают. Вы же народный артист! Пойдемте потихоньку одеваться.
Заливая ведра лести в уши старика, я вывел его в прихожую и отыскал пальто среди вороха чужой одежды. Я не был на него зол. Проблема маэстро заключалась в постоянной готовности выступать на бис, даже когда никто его об этом не просит. Душа Когана разворачивалась столь же широко, как в годы гастролей, но вмещала в себя уже гораздо меньше. Добрый и отзывчивый от природы, но тщеславный, как настоящий артист, он подражал знаменитым приятелям, которых часто показывали по ТВ. Их барские замашки заодно с пролетарским менталитетом давали иногда неприятный выхлоп.
Палыч наклонился к ботинкам и издал звук, похожий на обрывок соло на саксофоне. Я сообщил людям, что провожу маэстро до такси. Люба пожелала пойти с нами.
– А где посошок? – поинтересовался Палыч в дверях. – Стремянная? Пристяжная?
– Кончилось все, – я подтолкнул его на лестницу. – Глотки-то у нас какие!
– Ничего святого не осталось в людях, – проворчал старик выходя.
– Встретимся в суде! – крикнул ему вслед Коля.
Дворами Коган пел. В такие моменты он обязательно останавливался, чтобы вспомнить текст и набрать воздух в легкие. В итоге за пятнадцать минут мы не одолели и половины пути до Наличной улицы. В юности мы уже сталкивались с такой проблемой. Тогда кто-то из нас, учеников, выхватывал у маэстро хозяйственную сумку с партитурами его произведений, которыми он крайне дорожил, но имел в единственном экземпляре и постоянно носил с собой. После этого композитор несся за похитителем как молодой гиппопотам. В отсутствие нотных тетрадей, я попытался напугать Палыча скорым разводом мостов. Он бодро прошагал метров тридцать, после чего остановился, сказал, что останется у меня, и запел.
Спустя минут двадцать его удалось затолкать в машину, строго наказав водителю везти тело домой в Веселый поселок и ни в коем случае не выпускать у злачных мест. Напоследок Коган строго посмотрел на меня и Любу.
– Ты веди ее в парадняк и люби, – наказал он. – А я поехал в «Метрополь».
