Все это плохо вязалось с тем Димой, которого я знал по старому рок-клубу, по концертам «АукцЫона» и «Зоопарка». Тогда он писал неплохие песни, которые пел под семиструнку на квартирниках, и был широко известен в узких кругах благодаря колоритной бородатой внешности и разрывающему связки а-ля Высоцкий голосу. Характер у Волчека был настолько непростой, что к тридцати годам он имел полтора десятка приводов за драки и четвертую по счету официальную жену. Так, утверждая на каждом шагу собственную индивидуальность, Волчек добрался до «Перископа», где растворился как черт в тихом омуте. Возможно, покладистым его сделало прошлое падение с должности редактора крупной газеты, после чего он год терпел дискомфорт, подрабатывая рекламным агентом. О всех доведенных до него приказах руководства говорил «мы решили», а бывших коллег, ушедших к конкурентам, искренне ненавидел и называл «предателями». На моей памяти Волчек лишь однажды напомнил себя прежнего, когда, перебрав на дне рождения фирмы, метнул в Игоря Борисовича две пустые бутылки, но ни разу не попал.
Мы молча докурили и вернулись к залу заседаний. Однорукого у дверей не было. Вероятнее всего, он уже внутри и набирает очки, вливая мясистые адвокатские комплименты в податливые женские уши. Соловьев лицом напоминал вратаря, которому забили гол, пока он ходил за пивом. С реакцией матерой рыси он рванулся к двери, заглянул в зал и вернулся в исходное положение. Его беспокойство улетучилось, поскольку его оппонент беззаботно шел к нам со стороны туалета.
– Базановы против «Перископа», – высунулась и тут же исчезла за дверью голова Екатерины.
Мы вошли в зал.
– Здрасте! – Соловьев по-свойски оскалился секретарю, словно у них когда-то был пляжный роман на Гваделупе. Потом смекнул, что судьи в зале нет, убрал улыбку и деловито зашелестел бумагами.
– Добрый день, – пропел однорукий как можно ласковее, но получилось заискивающе и неестественно. Юристом он был явно не высшей квалификации.
Оба законника расположились за столом перед кафедрой друг напротив друга. Мы с Волчеком – на фанерной скамейке поодаль. Из прессованных опилок был выполнен весь интерьер помещения, только громадное кожаное кресло судьи да двуглавый федеральный герб напоминали, что советские времена канули в прошлое.
– Суд идет, прошу встать! – Екатерина призывно вскочила.
Из смежной комнаты выплыла дородная фигура судьи Григорьевой. Переход из кресла в кресло дался ей нелегко. Не взглянув на участников процесса, она устроилась поудобнее и открыла папку с делом.
– Слушается гражданское дело, – затараторила «её честь» с такой скоростью, что идентификации поддавались лишь обрывки фраз. – Защита чести и достоинства… Базановы против «Перескопа»… устанавливаются личности участников процесса…
Мы по очереди представились, юристы показали доверенности. Наш оппонент носил фамилию Волосатый, хотя при помощи его лысины можно было запускать солнечных зайчиков.
– Имеются ли у участников процесса ходатайства об отводе суда?
Отводов не было. Все согласились и на рассмотрение дела судьей Григорьевой без участия народных заседателей. Хотя я лично не слишком верил в ее беспристрастность: у нее были близко посаженные колючие глазки. А еще я легко мог представить себе, как жрица Фемиды на задымленной кухне разминает скалкой тесто для пирожков с вишней.
– Имеются ли у участников процесса ходатайства, заявления?
Оказалось, что имеются. Волосатый требовал отправить запросы на предмет судимостей убиенного Бойцова. Судимостей у перца, понятное дело, не было, и этот факт должен стать свидетельством его непорочности. Подготовленные запросы Григорьева приняла. Настала наша очередь.
– У меня есть ходатайство, – поднялся Соловьев, – о прекращении дела в связи с юридической несостоятельностью исковых требований.
Судья Григорьева впервые с начала заседания оторвала от бумаг глаза, в которых блеснул интерес, словно у энтомолога при виде редкого экземпляра тарантула.
– По-вашему, требования защиты чести и достоинства юридически несостоятельны? – В ее голосе звучала ирония.
– В данном случае – да, – твердо произнес Соловьев и поднял подбородок на один сантиметр вверх.
– Поясните-ка вашу мысль, – в судье ослаб самоконтроль, и в речь врезались разговорные частицы. Вероятно, в частной жизни она была душевной теткой.
– В обращенном к нам исковом заявлении действительно сказано, – Соловьев взял вражескую бумагу двумя пальцами, – что это иск о защите чести и достоинства. Но из него следует, что сами истцы не считают задетыми собственные честь и достоинства, а лишь защищают честь и достоинство своего родственника. Прошу обратить на этот факт внимание, поскольку он имеет принципиальное значение.
Соловьев прокашлялся, обвел очами зал, и я увидел в них искорки появляющегося куража. Это предвещало либо оглушительную победу, либо полнейший позор.
– Как нам известно, – продолжал он, – господина Юрия Базанова сейчас нет в живых. Но, согласно букве действующего в Российской Федерации законодательства, у трупа не может быть чести и достоинства.
