В молодости он любил всех без исключения женщин, а с годами – жалел. В четвертый раз он женился на официантке с ребенком, которая наутро молча пустила слезу, когда он навострил было лыжи назад к свободе. Из этой упряжки он бежал всю жизнь. На седьмом десятке здоровье не покидало: он с толком развращал 18-летних учениц и дозу водки меньше полулитра считал для себя оскорбительной. Конечно, болел, стонал, врачи запрещали, но дух был непоколебим: старик хотел смерти в экстазе и веселых похорон. Иногда пугался, садился на морковные салаты, от скуки пел сам себе цыганские романсы, ронял слезу и шел в «Метрополь». В ресторан его пробовали не пускать, принимая за бродягу в поисках приличного сортира, поскольку Борис Палыч, мягко говоря, не был щеголем и ленился мыться. Его 130 килограммов живого веса возмущались, в халдеев летели деньги, и ему помогали снять пальто. Если в зале играл ансамбль, то после очередного опуса Палыч отчетливо восклицал: «Это полная хрень», – и показывал, как надо. «Белый негр», – восторгались слушатели, приглашали, угощали, и из кабака Палыч уезжал пьяным и в наваре. Многие называли его идейным вдохновителем русского панка. А Дэн, похоже, разглядел за его веселым алкоголизмом родную душу, в детстве упавшую с мещанской телеги и не стремившуюся забраться обратно.
– Ты сначала просто поговори с ним, – советовал я Лике. – Может, он скажет, что ему это наследство как козе баян.
– Щас, – резанула Лика.
– Не нужно ни с кем разговаривать, – добавил Коля. – Я уже привлек юриста, который решит этот вопрос, а дальше…
– Секундочку, – перебил я. – Мне кажется, что воля покойного в нашей стране охраняется государством, в особенности от посторонних людей.
Коля вскинулся, вопросительно взглянул на Лику и, не найдя поддержки, снова уткнулся глазами в стол. Лика изучающе смотрела на меня.
– Два по сто рома «баккарди». Черного, – не поворачивая головы, процедила она подошедшей официантке.
– И безалкогольное пиво, – добавил Коля.
– А это первый шаг к резиновой женщине, – я не стал скрывать своих взглядов на его личность.
За столом воцарилось полуминутное молчание, которое многие называют неловким. А я увидел в Лике усталость, которая не лечится отсыпанием в выходные. Возможно, быть счастливой ей мешали избыток энергии и слепая тяга к блестящему.
– Знаешь, – сказала она наконец, – а я, может быть, вообще забью на эту квартиру. Тем более он мне одну уже подарил. Господи, как мне надоело постоянно что-то у кого-то выгрызать, как меня это задрало! Я вчера прочитала Данькино письмо…
– Какое письмо? – Я чуть не выронил стакан.
– К завещанию было приложено письмо, – она сказала об этом вскользь, словно о результате матча «Андерлехт» – «Брюгге». – Он что-то чувствовал, наверное, иначе зачем при его-то раздолбайстве… Я не понимаю, почему мы были такими чужими! Да, он злил меня своими замашками короля в изгнании, я тоже – не колокольчик. Помню, в 11 лет упала с велосипеда, а он три километра вез меня, велосипеды и еще веселил меня всю дорогу. А я рыдала как белуга. Почему я только сейчас об этом вспоминаю, когда уже поздно? Когда мне сообщили, первое, о чем подумалось: у меня будет еще одна квартира. Да пошла она в пень!
На Колю было страшно смотреть. От него навевало общежитием, которое грозило стать крестом, пронесенным через всю жизнь. Я был уверен, что Лика впоследствии не выдержит всей мощи и убедительности его аргументов.
Принесли ром.
– Пусть земля ему будет пухом, – сказала сестра. – Давай ополовиним.
– Давай.
Ром приятно обжег горло. Лика катала жидкость во рту, смакуя вкус.
– А где письмо? – спросил я.
– У меня в сумке.
– Так что же ты молчишь!
Лика достала из сумочки сложенный вдвое розовый конверт. Внутри был единственный лист бумаги, исписанный крупным твердым почерком с одной стороны.
