Илга читала хорошо, нараспев, смежив нервные веки и слегка покачиваясь в старинном кресле-качалке – единственном предмете обстановки, оставшемся от ее прадеда. Силантьев слушал, затаив дыхание, переводя взгляд с лица самой прекрасной женщины Вселенной, чуть озаренного отблесками живого огня, пробивающимися из-за печной дверцы, на окно, к которому слетались снежные хлопья февральского снегопада. И в самом деле – мело. Пурга, начавшаяся еще в декабре, не унималась весь январь, а уж в феврале сам бог велел мести. Силантьев прилетел в егерский пункт номер семнадцать «Теплый ручей» потому, что не мог уже обходиться без Илги. Не видеть ее, не слышать захватывающие дух глубины ее голоса, не касаться золотых кос – стало просто невыносимо. Он сорвался, едва дождавшись окончания рабочего дня, с двумя бутылками шампанского и охапкой бордовых роз, на лепестках которых еще дрожали капли воды – слезы плачущего от любви сердца. Он гнал свою несчастную, послушную «Ласточку» сквозь метельные струи, и субэл-диспетчеры поминутно уговаривали его не рисковать ни собой, ни машиной, а оставить автограв в Александровке или в Маныште и воспользоваться ближайшей ТЛП-кабинкой. И Силантьев воспользовался бы, будь в «Теплом ручье» кабинка, из которой можно было бы выйти.
Он вывалился из пилотского ложемента, утопая по колено в снегу, добрался до бревенчатого терема, взбежал на крыльцо, постучал. Дверь распахнулась сразу. Илга ждала, хотя он и не предупредил о своем прилете. Вручил ей розы, а шампанское сунул слегка удивленному этим вторжением старшему егерю-охотоведу. Томас Кайрус оказался коренастым, ширококостным мужчиной. В его слегка курчавой бороде хватало седины, а в льдисто-голубом взгляде балтийских глаз – ума и доброжелательности. Кайрус, похоже, знал о чувствах дочери к немолодому вице-секретарю Контакт-Центра и, видимо, относился к этому философски. Взвесив на широких, заскорузлых ладонях пузатые бутылки с золотистыми головками, он немедленно ушел в столовую, оставив возлюбленных наедине. Илга молча смотрела на Силантьева, как щитом заслонившись розами, а он не знал, что сказать – горло перехватило. Тогда самая красивая женщина Вселенной взяла инициативу на себя:
– Здравствуй, Арамис! – прошептала она.
Розы полетели в угол, на скамью, поставленную как раз под злополучным портретом. Илга рванулась к Силантьеву. Он подхватил ее, оторвал от пола, прижался холодными губами к ее – теплым и мягким. Время остановилось. И только когда руки, держащие драгоценный груз, устали, Силантьев поставил Илгу на пол. Обретя опору, она обрела и свойственное ей ироническое отношение к миру. Скомандовала:
– Так, друг вице-секретарь. Вы немедленно отправляетесь в комнату наверху. Умываетесь и причесываетесь. А после спускаетесь в столовую, где вас будет ждать скромный товарищеский ужин в вашу честь, от которого вы уже не отвертитесь. На всякий случай, я попрошу Колю Сапрыкина, и он заблокирует движки всех имеющихся на «точке» средств передвижения, и сегодня удрать вам не удастся.
– И не подумаю, моя королева!
– Исполняйте, сударь.
Он помчался исполнять ее повеление, позабыв спросить, какая именно комната наверху ему отведена. Поднявшись по деревянной лестнице, он обнаружил, что на галерею второго этажа выходит несколько дверей, вместо номеров обозначенных именами. Он прошел вдоль них читая: «Томас», «Николай», «Марыся», «Артур»… Свободной комнаты не было. Дверь с именем Илги была приоткрыта. Силантьева окатило жаром. Он бережно, словно массивная деревянная дверь была хрустальной, приоткрыл ее, переступил непривычно высокий порог. Шкура поликорна на полу, трюмо с высоким зеркалом, таившим зеленоватую глубь, массивная деревянная кровать, застланная периной и увенчанная горкой подушек. Рабочий столик, с отложенным рукодельем, занавески на окне. Светелка – иного слова Силантьев подобрать не мог. Он словно перенесся на сотни лет назад и застыл на пороге, очарованный неподдельной основательностью и подлинностью старины. Лишь через несколько минут Силантьев заметил периферийные устройства терминала Большой Сети в красном углу, ползущего по ковру-шкуре субэл-уборщика и большую объемную фотографию с видом на Холодные пещеры, что висела в изголовье кровати.
«Хорошо, что не моя рожа…» – мимолетно подумал он.
