Эштон разводит костёр, я отогреваюсь, сидя, скрестив ноги, на максимально допустимом приближении. Мой саботаж телефонной связи начинает приносить свои первые плоды: я неограниченно долго смотрю на красивое лицо, чёрные в огненном свете глаза, широкие, изящные брови, более похожие на дерзкие линии, какие девушки-модницы рисуют на своём лице, чем на мужские брови, чувственные губы, каждый изгиб которых запускает моё сердце на новую орбиту. Меня влечёт к нему с силой, противостоять которой невозможно, но я управляюсь. Всё, чего жаждет моё тело, душа, вся моя сущность, произойдёт в моём воображении, которое я использую по полной: скольжу приоткрытыми губами по его шее, задерживаюсь в ямке между ключицами и целую, долго, с чувством, потому что уже тысячу лет мечтаю это сделать, потому что именно в этом месте, как мне кажется, он нежнее всего, уязвимее. Мои ладони уверенно сжимают края его футболки и медленно тянут их вверх. Он поднимает руки, помогая мне и позволяя моим глазам любоваться собой, и хотя теперь мне сложно представить, как именно он выглядит, я пытаюсь, восстанавливая в памяти те образы, которые хранятся в ней со времён семейного отдыха в Испании. И у меня, кажется, получается: мои жадные пальцы ползут по мышцам его груди, пресса, нижней части живота…
Эштон протягивает свои красивые руки ближе к теплу костра, расправляет пальцы, подставляет ладони… и вот, в моём воображении, они уже скользят по моей коже… Я чувствую их тепло, деликатность, знаю, как много они могут мне дать, поэтому не спешу – позволяю вести себя в моих же желаниях…
Больное воображение – моя любимая игрушка, и я так часто играю с ней, что игры сложно отличить от реальности. Я много чего делала с Эштоном в своих мечтах, но есть нечто, что доставляет мне наибольшее удовольствие: прижимаюсь всей поверхностью своего тела к нему, мы оба обнажены, поэтому я получаю настолько полный контакт, насколько он физически возможен. Моя грудь прижата к его груди и плавится от её жара и силы, мой живот касается его живота и ощущает каждое его трепетное движение, считая медленные, спокойные вдохи и выдохи, наши бёдра соединены в одно… Я представляю себе, как он укладывает меня на наше ложе из белоснежных простыней и лепестков каких-нибудь цветов, и в тот момент, когда его тёплая ладонь проводит одну длинную в своей бесконечной нежности линию, я впадаю в самый настоящий экстаз…
Кто-то из древних сказал, что все удовольствия заключены не в теле, нет, они в голове. И я, вынужденная жестокой судьбой и суровой реальностью, кажется, научилась управлять ею так виртуозно, что мой выдуманный мир легко размывает границы настоящего, живого.
– Соня… – слышу его негромкий голос.
Открываю глаза, смотрю, вижу его лицо – далёкое, чужое, безразличное. Эштон и не догадывается, что только что занимался со мной любовью и был так нежен…
– Соня, доставай спальник, ты устала.
Я поднимаюсь, борясь с головокружением, с трудом ощущая почву под ногами, и Эштон принимает моё состояние за физическую измотанность.
– Завтра сбавим темп. Ты просто говори мне, если больше не можешь. Я ведь не умею читать мысли, Соня!
Мои дрожащие от возбуждения руки шарят в рюкзаке, и только в этот момент я понимаю, что у меня нет спальника. Был, я покупала его, сворачивала трубочкой и приматывала специальными зажимами к рюкзаку.
Но теперь его нет, и я не имею понятия, где он.
Не произнося ни слова, возвращаюсь на своё место у костра.
– Без отдыха мы далеко не уйдём… – его голос такой тихий, мягкий, что мне хочется укутаться в него, как в тёплую шаль.
– У меня нет спальника, – отвечаю так же тихо, почти неслышно.
Эштон вздыхает, почти обречённо поднимается и направляется к своему рюкзаку. Не хочу загадывать, но вероятность того, что он, возможно, хочет предложить мне своё место для сна, согревает меня больше, чем наш костёр.
Пока он разворачивает достаточно большой оранжевый спальник и такой же большой коврик, похожий на тонкие маты для йоги, я окончательно прихожу в себя.
– Залезай, – командует.
– Я думала, их укладывают на то место, где был костёр, – выделываюсь.
– Весной и осенью да, а сейчас у нас август, и за день земля достаточно прогревается.
Это правда, потому что мы устроили свою ночёвку не в дремучем лесу, а на открытой проплешине, весь длинный световой день подставленной солнцу.
Я залезаю и согреваюсь, потому что ночью тут всё же прохладно. Эштон сидит у костра и медитирует, неотрывно глядя на огонь. Мне бесконечно нравится его лицо в этом красно-оранжевом свете, но я также знаю, что и ему нужен отдых – он тоже устал.
– Эштон…
– Да?!– не поворачивая головы.
– Ложись и ты тоже.
Его глаза некоторое время смотрят в мои так, словно я предложила ему отправиться в Арктику на оленях! Внезапно губы растягиваются в тёплой улыбке:
– Боюсь, это не совсем… уместно!
Мгновенно решаю, что самое эффективное средство в нашей ситуации – это режим балагурства, поэтому стараюсь обратить неловкость в шутку:
