Удар пришелся защитникам в спину. Ранним утром следующего дня, хотя массы восставших так и не решились идти на дворец, Александру Федоровну предал ближайший из тех, на кого она полагалась. Мои слова, ГосударьЭто, по словам Келлера, подтверждалиют сотни свидетелей:. 11Одиннадцатого марта, ночью, тайком, пока Императрица спала, под командованием вашего брата, двоюродного брата царя, Великого князя Кирилла, из Царского села ушел Гвардейский экипаж. Как сообщили позже, с красным бантом на кителе и с царскими вензелями на погонах, несколько часов спустя, Кирилл привел часть к Таврическому Дворцу — присягать революции и Думе[16]. Вместе с матросами, Великий князь увел роту железнодорожного батальона, все орудия и все пулеметы. Во дворце осталось две сотни атаманцев с шашками. При любом дальнейшем раскладе, Ваше Величество, это означало конец.
Я поднял глаза на Келлера. На мгновение, в воздухе повисла полная и гнетущая тишина.
— Она сдалась? — спросил я.
— Две сотни всадников слишком смешная армия даже для русской императрицы, — качнул подбородком Келлер, — Да, на этом все кончилось. Дума, извещенная о плачевном положении Царского Села все тем же князем Кириллом, прислала к вечеру делегатов с предложением сдаться. За делегатами из казарм поползли мятежные части. Не способные совершить святотатство самостоятельно, солдаты двинулись, возбужденные присланными к ним болтунами. Пламенные речи революционных ораторов смягчали угрызения солдатской совести, а красные банты, привезенные Думцами из столицы, казались индульгенцией за грехи… Во избежание бессмысленного уже кровопролития, Ее Императорское Величество попросила у Думцев одно: Свите, фрейлинам, слугам, бойцам лейб-конвоя мятежники должны были обеспечить выезд из восставшего города. Все жители Царского могли свободно покинуть Дворец в течение суток, кроме …
— Кроме нее и Семьи, — закончил я за него. — Понятно, Федор Артурович. Ну, едемте. Я хХочу все увидеть сам.
Царское село.
Вечер того же дня.
В Царское прибыли к вечеру, на автомобиле, конфискованном во время взятия Питера у одного из «временных министров». Мой бронепоезд находился в Ревеле и выбирать между транспортными средствами не приходилось. Знаменитый Екатерининский дворец встретил меня хмурым парком и темными зевами оконных арок — электричество по-прежнему не подключили.
Первым, что я смог рассмотреть подробно, стал настежь открытый парадный въезд в Александровский корпус. Екатерининский дворец остался левее, и мы с Келлером, подпрыгивая на кочках, заехали на рычащей и вздрагивающей машине во внутренний двор, остановившись прямо у чудесной мраморной колоннады.
Спрыгнув с подножки и никого не дожидаясь, я поспешил во внутрь. Одинокий караульный на входе вытянулся при моем приближении, но мне не было до него дела. Бесконечные залы пустого дворца разворачивались передо мной широкою анфиладой. Некогда величественные и прекрасные, сейчас эти стены дышали только сумрачным упокоением и странным запахом разложения, гнетущим как в убогом могильнике, так и в роскошном дворцовом склепе. То был запах смерти и пустоты.
Караульный и спешивший за мной генерал граф Келлер остались единственными людьми в этом гигантском мрачно-торжественном запустении. Лифты давно не работали, лестницы заваливал мусор. Солдатская масса, ворвавшаяся сюда после ареста Семьи и Императрицы, разнесла и разграбила роскошный дворец. Остались лишь стены и величественные пролеты над головой, роскошные, но грязные арки, разбитые пулями статуи, изрезанные ножами колонны. Как гордая женщина, изнасилованная, избитая и лишенная одежды, вызывает не вожделение, а отторжение и жалость, так и огромный царский дворец, лишенный привычных изысканных декораций, вызывал во мне только ощущение тягучей безысходности и ужасной, страшной потери.
На первом этаже, минуя дворцовые анфилады, мы прошли через апартаменты, которые Дочери и Царица, занимали перед восстанием в Петрограде. В гостиной Ее Величества я заметил множество пузырьков со святой водой, лекарствами и микстурами. В прихожей царских опочивален — большую, смятую сапогом картонную коробку. Опрокинутая навзничь она раскрылась. Из-под крышки, виднелись локоны Великих княжон, — длинные волосы, остриженные ими совсем недавно из-за болезни корью. Хранимые царскими Дочерьми, девичьи локоны казались совсем никчемными их пленителям, — их бросили здесь как мусор.
В столовой царской Семьи, стояла одинокая кресло-качалка, в котором, очевидно, супруга царственного Николая, мучаясь головной болью и недомоганием, проводила тяжкие дни накануне восстания. Я горестно вздохнулусмехнулся, ведь передо мной, стоял в каком-то смысле стоял последний трон последней русской Императрицы, — последнее кресло, в которомй ей довелось сидеть.
С первого этажа мы побежали в цоколь — туда, где находились комнаты охраны и комнаты, в которых, по словам Келлера, в последние дни перед штурмом содержалась царская Семья.
