Само бытие, сама жизнь представлялась ему как сложенная из множества разрезов многозначная картина, которая множество раз отражается во множестве зеркал, и каждое из зеркал отсылало свое отражение все дальше и дальше. Это была мучительная игра, которая вела за собой душу, но скрывала от последней цель свою и задумку. Мысль о цели всего этого постоянно возникала в уме Майкова. И всякий раз мысль мучительно наталкивалась на что-то иное, на иную сферу его души, которая могла создавать эти картины, наблюдать их, но как только сталкивалась с мыслью — исчезала самая возможность этого создания, этого творчества. И с того момента, как он представил себе этот путь так, как путь нужный, как путь неизбежный, как путь сознания, как путь к истине, смерть уже перестала животно страшить его, и в нем родилось то странное чувство, которое заметили затем все или почти все обитатели смертельных палат особняка — чувство неустанного любопытства к происходящему, к каждому моменту перехода своего в иное качество.
Это не был самоанализ, скорее это было простое наблюдение, созерцание открывавшихся его обостренному сознанию картин. Это было отражение бытия, самых глубин его. Майков читал простые строки, и каждая из них в воображении его превращалась в именно такую картину, в именно такой образ.
Его путешествие, начатое с помощью нежданного путеводителя с атома и молекулы, постепенно продолжалось, переходя в иные области его болезни. Странные, почти фантастические названия запестрили на страницах почтенной книги.
Астроцитомы, астробластомы, миомы, лийомиомы, липомы, хандромы и другие экзотические разрастания обычного человеческого тела и невесть что, в какие-то болезненные кровоточащие сгустки, в клубки нервов, так в одном месте и было написано, что некоторые опухоли представляют из себя клубки нервов, которые, кстати, сами перестают чувствовать боль, но зато передают эту самую боль в неожиданные места тела, например в селезенку, или кишечник, или же в соседние отделы мозга. Владимир Глебович читал, как завороженный, о том, какие необычные формы приобретают эти опухоли, где они располагаются, какие там ветвятся сосуды и зачем они так ветвятся, как в них идет обмен веществ, и получалось, что идет он почти так, как и в здоровых участках тела, но только чуть-чуть не так, вообще это самое чуть-чуть постоянно преследовало его на страницах книжонки, поскольку получалось, что все это разросшее кровоточащее месиво лишь чуть-чуть отличается от здорового упругого тела.
Он видел, что в этом незначительном чуть-чуть из глубин на волю прорывается какая-то огромная, почти что космическая сила, которая вдруг обнаружилась и устроила тут свое удивительное пиршество, какое-то свое созерцание жизни, вернее — смерти, и в том, что она устроила, и в том, что она вообще была, содержалась какая-то правомерность и неизбежность, также содержалась и какая-то сложная, непрекращающаяся работа, видимо, связанная с тем, раскрывшимся в нем самом вторым участком его Я, который пробудился так недавно и так, казалось бы, невзначай.
Он представил себе все эти клубки и шары из разрастающейся материи, представил, что все это огромное человечество, которое сейчас спит, ходит, веселится, носит в себе эти маленькие клубочки, это разлагающееся странное вещество, которое, чудовищно разрастаясь, жаждая жизни, между тем уходило от нее, убивая себя и все, что было с ним связано, он представил себя, пораженного этой чертовщиной, этой не укладывающейся в сознание живой молекулой, закорючкой, связанной с наследственностью или просто с другой молекулой, с этой ДНК, или еще там с чем, он уже забыл, что он прочел, он это и не запоминал, и абсурдность, неукладываемость в ум происходящего ошеломила его.
Вместо обычного запоминания, вместо логизирования в нем под воздействием чтения рождались картины, они были его, майковские, но уже все более и более осмысляемые картины. Он почувствовал себя мухой, что там мухой — микробом, клеткой, чем-то еще меньше клетки перед этой силой, перед мощью некоего грозного всемогущего абсурда, перед силой, за которой таилась новая, чуть открывающаяся ему парадоксальная истина.
Он почувствовал, что та сила, которая так ловко двигает привидившуюся ему и описанную точно в книжке молекулу, или несколько молекул, также свободно ставит его на какое-то его, нужное и необходимое в данный момент ему, Майкову, место. Что размеры, времена, срезы жизни, мысли о которых только что приходили ему, безразличны этой силе, что она безо всякого труда справится и с временами, и с любыми размерами, со всем, что есть.
