Клубки нервов, разрастающиеся в мозге ткани, протопласты, инсуломы, гипатомы, фибромы, саркомы, сочащиеся сосуды, — все это словно бы заползло в его, Майкова, тело, все это будто уже копошилось в нем, все это разъедало его мозг, его позвоночник, ветвилось, корежило его дорогое, его нежное тело, то тело, которое он помнил еще с маленького — розовым, бархатистым, самоуверенным, таким, с которым ничего, в принципе, ничего не могло случиться, его тело, которое помнили все его родные, его мать, его отец, которые прикасались к нему, его тело, то тело, которое целовали женщины, его тело… И он почувствовал острую, нестерпимую боль, которая началась с головы и постепенно заполнила всего его клетки он будто видел, как какая-то красная жидкость заливается в эти клетки и накачивается в них, как они разбухают и лопаются от этой ужасной, парализующей боли.
Он ясно ощутил эту округлую опухоль, этот чужой мир, который приютился где-то между двух полушарий мозга. Он увидел свой мозг и ее, словно вклинившуюся в узкое ущелье, словно раздвигающую своим телом это ущелье, желающую выйти за него, в дальние невидимые, не ощущаемые еще ею просторы, чтобы насладиться своей разрастающейся новой жизнью, чтобы выполнить до конца предназначенную ей роль.
И новая, вторая часть его вдруг соединилась с этим овальным абстрактным телом, связалась с ним. И с этого момента он каждую минуту, каждую секунду чувствовал в себе, в голове своей эту тяжесть, это тело. И каждую минуту оно напоминало ему о себе, не болью, а молчаливым потенциальным своим присутствием.
Новая часть его Я, та часть, которая сказалась на его мироощущении и которая выделилась в целый специальный мир, в который погружался все сильнее и сильнее наш герой, теперь невольно связалась с чем-то материальным, с каким-то участком его мозга, этой несчастной опухолью, которую он представлял в себе зримо, временами представляя, что не она даже есть в нем, а что он сам со всех сторон окружен ею и погружен в дебри разрастающихся сосудов, исчезающих нервов, в дебри некоей хаотической, но вместе с тем закономерной, поразительной жизни.
Эта новая часть его Я стала тем миром, на который он в данном случае опирался — вернее, вынужден был опираться — и, хотя эта новая часть его Я была, по его твердому убеждению, связана с болезнью, эта самая часть, как это ни странно может показаться человеку стороннему и неискушенному в таких тонких делах, сделалась для Владимира Глебовича основой его нового мироощущения, основой того, на чем позже выросло его новое, непредсказуемое пока сейчас Я. То Я, которое объяснило ему всю жизнь по-новому и превратило его из слепого, беспомощного, подчиняющегося неведомой силе человека во властелина себя. Он опирался сейчас на самое страшное представление о смерти, которое только может почерпнуть человек, на образ смерти. И, как человек крайне впечатлительный, художественный, он каждое ничтожное проявление смерти разрисовывал в таких красках, в таких чудовищных иллюзиях, что не сама смерть ему уже была страшна, а нечто иное, что было связано с ней. Ему скорее было страшно предощущение ее, неизвестность не в ней, а за ней и то, что она есть какой-то обширнейший акт. И в известной мере — новая жизнь. От этого чувства, которое возникло в нем, как говорят, априори, он не мог отделаться, и за этим чувством, как за проектом нового здания, потянулись новые и новые предположения и иллюзии.
С этого момента он внутри себя перестал думать об опухоли, подчинившись некоему негласному установлению всего этого больничного отделения, которое говорило о том, что тут нельзя никоим образом произносить слово «опухоль». И это происходило не потому, что в каждом из присутствующих тут людей в определенный момент случалась та психологическая перемена, которая исключала самую мысль о действительном положении вещей. Но как бы подразумевалось, но никогда не расписывалось и не упоминалось в точных выражениях.
Иными словами, Майков стал уже подчиняться тому заведенному порядку, который устанавливался тут сам собой.
И слово это роковое, томительное, произнесенное кем-то из обслуживающего персонала: сестрами, врачами — воспринималось, как нечто неприличное, неудобное и приводило в заметное замешательство.
В библиотечную комнату вошли два человека в белых халатах. Они сперва не заметили Владимира Глебовича.
— Печенка у него нашпигована, — сказал один из них другому.
— Тише, — сказал второй.
Первый оглянулся и как-то доверчиво и искательски улыбнулся Майкову.
Майков неуверенно улыбнулся.
После слов, произнесенных одним из вошедших, страх снова пополз по нему, и он всеми силами души старался не представить четко и зримо то, что они сказали. Старался не представить эту нашпигованную чем-то печенку, владелец которой находился, очевидно, поблизости.
Тошнотворное ощущение от сказанного поползло по всему телу Владимира Глебовича, и он обонял тонкий мускусный запах.
