И пот прошиб Майкова, он с каким-то удивительно острым чувством ощутил, что внутри его тела, где-то там под привычными мускулами, под его мясом, он носит свой гладкий, отполированный, влажный скелет.
Ощущение того, что в нем есть этот скелет, парализовало Владимира Глебовича, и он немо уставился на двоих в белом.
Один из них подошел к нему и молча взял книгу из рук.
— Вам нужно спать, — сказал он тихо. — Сон и только сон, крепкий сон, — врач или санитар пристально смотрел в глаза нашего героя.
Неожиданно Владимир Глебович оказался в небольшом сводчатом зале резного дуба. Устроители эксперимента, очевидно, любили контрасты. Да и кто, по правде сказать, их не любит?
Контрасты.
Зал был готическим.
Небольшой собор. И все тут.
Почти под потолком расположилось нечто вроде хоров.
Площадка, поддерживаемая дубовыми столбами.
Лестница.
Она вилась наверх.
Огромный пылающий камин привлек внимание Майкова.
Около камина стояли рыцарские доспехи.
Камин, разинув свой огромный зев черного гранита в виде головы дракона, пылал.
Оранжевый ковер лежал на полу.
Круглый стол вишневого дерева.
Вкрадчиво шли часы на камине.
На столе — бутылка коньяку и закуски.
На стенах фотографии.
Что-то знакомое было в старых фото.
Храмы, как птицы…
Гигантские развалины гигантских сооружений.
Словно новая жизнь высунулась из небытия.
И упала, разбилась о неведомую силу.
Что-то знакомое.
Что же?
Да это он.
Незабвенный городишко.
И храмы, как птицы.
И покосившиеся улицы.
И грусть.
Вот и он.
Музей авторитетов.
Вот и сад скульптур.
Тихие лица.
Неживых людей.
Вот и люди.
Застылые и сдержанные.
Пугливые.
Вот же они.
В ватниках и полосатых пижамах.
Но не пижамы то.
А проволока вокруг города.
Колючая.
Цепкая.
Позвольте. Он ранее ее не видел?
Сняли.
Соответствующее указание.
Свобода.
Полноте.
Возможна ли она, свобода?
Кто знает, кто знает?
Владимир Глебович на минуту забыл о своей болезни.
И. О чудо!
Как только он забыл о ней, и болезни — как не бывало.
Исчезла.
Как фантазия, как дым.
Может быть, и нет никакой болезни?
Но не будем снова торопить события.
Обо всем — в своем месте.
Скрип.
Откуда он?
Сверху.
С лестницы.
Шаги.
Точно.
Человек старается идти тихо. Но лестница выдает его.
Майков поднял голову.
По винтовой лестнице сходила фигура.
Знакомая.
Шинель.
Рыжая шапка.
Шарф.
Лицо закрыто.
Идет и не гнется.
Окостенело.
Страшно.
Жутко.
Сейчас скажет.
Это же…
Это же… Он. Петров.
И он здесь.
И его пригласили.
Не случайно.
Не место тут случайностям.
Фигура сошла с лестницы.
Сняла.
Шинель.
Шарф.
Фигура подала ему руку.
Пожатие.
Молчание.
— Я пришел, — сказала фигура, — чтобы рассказать вам о себе и о вас. Будете слушать?
— Буду.
— Слушайте.
Он налил полстакана коньяку и выпил.
— Это будет, как исповедь, — сказал он. — Я хочу вам исповедаться. Нужно. Вам нужно прежде всего, чтобы я исповедался.
— Мне никому не хотелось бы так исповедаться, как вам, — сказала фигура. — Давно мечтал. Только вы можете меня понять полностью. Другой — нет. Не может. Болдин — и тот не в состоянии. А он человек с головой. Он очень умен. Но по-своему. Мы когда-то, правда, давно понимали друг друга с полуслова, а позже разошлись. Жизнь развела. Но он, к сожалению, остался. Там. В прежнем мире. А понимание от мира. А я попал в другой мир. Нет, не вашего эксперимента, а эксперимента нашего, того, давнего, которому много уже десятков лет и продолжением которого является и ваш эксперимент. И ваши мучения. Скажу откровенно, хотелось бы мне начать с моей биографии. Затем же последовательно проследить, как я оказался тут. Как моя судьба привела меня сюда. Уже в К… настало однажды у меня такое время, что я стал интересоваться своими предками. Прекрасное занятие. Делает ясным тебя самого, твои поступки. Вот ты думал, что только у тебя такая судьба, а на самом деле оказывается, что до тебя какой-то твой прадедушка нечто подобное уже совершил, только при чуть иных обстоятельствах. Отмечу, особенных подлецов в моем роду не оказалось. Разве только я. Но и то, подлец ли я, требует совершенно особенного разговора. Бывают времена, когда подлецы, которые были бы явными подлецами в иные времена, в эти времена оказываются не то чтобы подлецами, а порядочными людьми. Времена своего требуют. Но это опять требует отдельных размышлений.
— Так вы начинали свою карьеру в К…? — спросил Майков.
