«Еще не время…» — Неужели там так страшно, что отец предостерегает его? Нет, нет, отец жив и хочет, чтобы жил он… Оттого и лицо его так ласково, так беспредельно ласково.
«Не время умирать», — лицо отца меняется, и вот уже нос становится тоньше, а щеки полнее, и на него глядит король Фердинанд. Рядом с ним улыбается его дочь… Хуана Кастильская протягивает руку, касается пальцами щеки — так же беспредельно нежно, и он задыхается от этой нежности…
«Ты не должен умереть», — делла Ровере гримасничает, но взгляд его так же ласков, как взгляд отца. Отца? «Ты мой, мой сын… Много лет назад я дал обещание твоей матери сохранить в тайне, чье семя дало тебе жизнь…»
«Ты не должен умирать…» Хуан? Что делаешь ты тут, брат? Пришел стать моим Вергилием и провести по самым потаенным уголкам Вечной бездны?
Но брат качает головой и, наклонившись близко-близко, шепчет: «Ты еще не отслужил…»
Чьи-то руки протягивают ему меч. Меч, на котором выгравирована Эйрена, богиня Мира. И у Эйрены — лицо Лукреции, его Лукреции… Меч… богиня Мира… Лукреция. «Ты не должен умереть, Чезаре…» — голос отца полон теплоты. Излишне полон, тепло переливается через края чаши, густой смолою течет по стенкам и капает обжигающим воском, каждая капля жжет… больно… «Тебе еще не время умирать… ты еще не все сделал!»
«Ты еще не вошел в Римини! Не отвоевал Урбино! Не надел корону Неаполя!..» Лица переливаются, одно в другое, перетекают, словно жидкая смола, меняют форму, заполняя собой пространство… гримасничают, высовывают языки. И все они — лицо отца, холодное, жестокое. Равнодушное.
«Урбино!.. Римини!.. Чезена!.. Милан!.. Неаполь!.. Рим…» Рим… Рим… Рим… набатом, чумным и страшным звоном.
«Ты не умрешь, пока ты нужен мне. Без меня ты ничто. Ты мой». Лицо отца полно нечеловеческой холодной жестокости, и кружащиеся вокруг лица — королей, королев, тиранов, живых и мертвых, делаются масками, носатыми масками чумных докторов, а потом сливаются в серо-черное чумное марево.
«Ты не умрешь…»
Меч с лицом Лукреции… он везде и нигде, и если прикоснуться к его рукояти — случится что-то ужасное. Меч — Лукреция… Меч — смерть! Но разве Лукреция может быть смертью? Нет!
Чернота и белая вспышка боли — белая, как тот белый свет,сквозь которого лядело чье-то лицо, далекое и родное. И боль отступала потом волнами, становясь из белой желтой, потом алой и, наконец, тускло-багряной; так остывает вынутое из горна железо. Краткие проблески сознания, когда мучительно хотелось пить, так сильно, что губы и рот горели огнем. Сердце в такие мгновения колотилось в ребра, как заключенный в дверь узилища.
И все же он благодарен этой боли — вырывавшей из кошмара, уберегшей рассудок. Ласковость, с которой они желали его жизни, сейчас неимоверное ужасала; орудие, оружие, какой-то временно необходимый предмет, который брезгливо отбрасывают за ненадобностью — вот чем был он для них. Для них всех…
Сознание иногда прорывалось снаружи — голосами, чужими и ненужными.
-…Что это?
— Соленая вода это. Первое дело, если нечем больше. Что ж по живому-то отдирать? Держи его!
И снова боль, в боку под рукой, потом на правом бедре, на плече — остывающая долго, как хорошо раскаленная стальная крица. Боль, кажется, способна и мертвого пробудить. Нет сил вцепиться зубами в руку, прижавшую его к постели, нет сил даже крикнуть — и он воет, придушенно, жалко, скулит, как щенок. И снова чернота. И эта чернота длилась целую вечность — пока губ не коснулось что-то кисловатое, с острым свежим запахом. Знакомым и тревожным запахом граната. На лоб легла прохладная мокрая ткань, и та же прохладная влага обернула, обтекла ладони и стопы. Теперь запахло кисло и терпко — молодым вином, хмель от которого так легок для головы и так тяжел для ног.
Ворвавшаяся откуда-то глупая песенка — не бесы ли это потешаются над ним? Он в аду…
— Хоть так… — это голос женщины. Лукреция?..
— Дон Иньиго с ума сойдет, если узнает, сколько вина ты на него ухлопала.
— Разве не он заплатил дону Иньиго? — невидимая сейчас для Чезаре женщина поднялась, послышались шаги. — Жар не спадает уже пятый день — он не выдержит… Ты не можешь ничего сделать, черт бы тебя подрал?
— Что ж я могу? Я не лекарь.
— Лисенок, ну подумай!
Вздох — слишком тяжелый, чтобы быть искренним.
— Ну что ж, это будет даже забавно. Посмотрим, кого еще привлечет на огонек.
И откуда-то из черноты, которая снова начала заполнять его, полилась тихая музыка рожка. Она гладила и ласкала, кружила голову и утишала пылающий вокруг Чезаре огонь. Она была сильной и властной, как сама смерть.
— Меч!.. — Чезаре показалось, что он крикнул это, но на самом деле с губ его слетел лишь тихий шепот. Он умрет с мечом в руке — как тогда, в Сант-Анджело, когда умер отец, а беснующаяся римская толпа выкликала угрозы всем Борджиа. Может, он действительно умер тогда, а сейчас все происходящее — просто… ад…
— Ваша светлость!.. — близко-близко, у самого лица. Даже слышно прерывистое, тревожное дыхание. Чезаре с трудом разлепил веки — тяжелые-тяжелые, будто свинцовые. Он жив.
***
