Сегодня день был так ясен, что Стефано решил сделать над собою усилие и стряхнуть этот покров безнадежности, упавший на него, будто липкая паутина. Он вышел во внутренний двор, половина которого так и сияла на солнце, а вторая половина купалась в прохладной тени. Отец с утра уехал на охоту, и стражники и челядь, очевидно, чувствовали себя гораздо вольготнее.
- В таком случае, я не поеду сегодня гулять, а ты сможешь заняться ее ногой. Ступай, - услышал Стефано голос доньи Кристабель. - Посижу тут, на галерее.
- Займусь, займусь, скоро скакать будет ваша Диана. Только вот нехорошо, ваша милость, свежо, как бы не продуло вас, - отвечал ей почтительный голос конюха. Так заботливо челядинцы говорили с одной только Кристабель, и Стефано почувствовал тихое раздражение.
- Доброго дня, дорогая матушка, - обратился он к Кристабель с насмешливой почтительностью. - Прекрасный денек, не правда ли?
- И вам доброго дня, дорогой сынок, - к его удивлению, Кристабель поддержала шутку. Они заговорили о чем-то отвлеченном, и Стефано купался в этой беседе, словно в теплой реке, оттаивая, отогреваясь. Он был очень похож сейчас на тетерева во время весеннего тока - не видел и не желал видеть ничего вокруг себя.
Чего уж тут хорошего, скажешь ты, досточтимый слушатель, если пасынок наедине беседует с мачехой, которая ему самому едва ли не ровесница. И это “едва ли” означает, что она моложе пасынка на год или два. Всяко бывает, отвечу я, всяко. Но уж тут-то, в этот весенний радостный день, не могло бы и речи быть ни о чем непристойном - в этом ты мне поверь. Однако же едва успел вернуться из короткой отлучки Лаццаро Арнольфини, едва успел переменить одежду и в обыкновенной своей отрывистой манере ответить на расспросы молодой жены - как уже призвал сына. О чем говорили наедине старший и младший Арнольфини, достоверно неизвестно. Однако слуги - те, конечно, шептались о всяком. В том числе и о том, что Лаццаро обвинил сына в попытке домогательств к его, Лаццаро, жене.
Во всяком случае, один из слуг клялся и божился, что слышал истошный визг Арнольфини-старшего “Паскудный похотливый стервец! Ты смел… ты смел…”
Старик отходчив, шептались повар и начальник стражи. Мало кто сомневался в том, что уже к утру Арнольфини-старший одумается и простит сына. Однако к утру Стефано Арнольфини бесследно исчез из замка. Стражники у ворот говорили, что выехал молодой господин на своем гнедом, лишь забрезжил рассвет - сказав, что хочет развеяться. Стражники слыхали о ссоре отца с сыном и не удивились ночной прогулке. Да и поклажи, такой, чтоб приметна была, они не увидели, оттого мысль, что сеньор Стефано может не вернуться, им даже не пришла в голову.
Однако Стефано не вернулся ни к завтраку, ни к обеду, ни к ужину. В его рабочем покое, куда вечером ворвался Арнольфини-отец, было чисто прибрано, а в полках с книгами зияли провалы. Но самое главное - из тайного покойца, о котором не знал никто, кроме самого Арнольфини и его сына, пропал ларец с драгоценностями. Об этом кипящий гневом Лаццаро вечером сообщил своей жене. Кристабель, в глазах которой старый Лаццаро не без удовольствия заметил ужас, бросилась перед ним на колени и умоляла не гневаться на нее, умоляла не винить ее в несчастье с сыном.
- Вставай, - Арнольфини был доволен страхом жены. Страх ее внушал ему доверие. - Ты все время была на глазах, не думай, что у меня нет своих глаз везде в этом замке. Иначе я не стал бы оставлять тебя тут одну вместе с этим… - он прервался, отхлебнул вина, услужливо налитого Анхелой, но вспомнив о сыне, снова задрожал от гнева.
- Молю, успокойтесь, супруг мой, - тихо проговорила Кристабель. - Вы устали.
- Да-да… я устал, - пробормотал Лаццаро, улегшись на кровать и с удовольствием смотря, как жена стягивает с его ног сапоги. - Устал… да… прикажи седлать… ужин…
Последнее он бормотал, уже погрузившись в сон.
В ту же ночь выкатившаяся на небо полная луна была единственной свидетельницей разговора, весьма странного для ушей непосвященных .
- Но что было причиной ее безумию? - шептал женский голос.
- Не знаю, - отвечал мужской. - Да и какая разница теперь. Что случилось - то случилось. Я думал, монах в первую очередь заметит эти… механические игрушки.
- Я знала отца Франциска еще с Вьяны. Он очень любит изыскивать следы дьявольского обольщения в женских душах. И, как правило, находит, если уж поставил себе такую цель. А тут еще смерть Лусии… Но я не жалею, - приглушенный голос женщины зазвучал жестко, будто она старалась убедить в первую очередь себя. - Не жалею Агнесс. Она одна из них, она - Арнольфини.
Мужчина промолчал. В тишине башни было слышно лишь, как где-то наверху ухает сова да где-то под стенами возятся и пищат крысы.
- А ты… тебе жаль ее? - снова послышался женский голос. И снова ответом было молчание.
- Ты уверена, что выдержишь? - сказал, наконец мужчина. - Скажи только слово, и твой муж просто умрет. А мы уедем отсюда… далеко.
- Это должна сделать я, - оборвала его женщина. - И простой смерти он не заслужил.
Она судорожно перевела дыхание.
