Перевязки сделались гораздо более мучительными, когда Чезаре (мысленно Нати все чаще называла его по имени, хотя прекрасно сознавала, что вряд ли имеет право на такую фамильярность) — когда Чезаре стал приходить в себя. Мох, принесенный Лисенком, помогал, но рана была глубокой, и каждый раз при перевязке Чезаре белел как полотно — если только в его состоянии вообще возможно было побледнеть еще больше, — и со стоном ругался такими словами, что даже дон Иньиго приходил послушать. Лисенку приходилось удерживать его на месте, рискуя повредить сломанные ребра. Право, иногда Нати сожалела, что Чезаре пришел в себя.
Сам он, кажется, воспринимал свое положение, как некое неизбежное зло. Нати иногда казалось, что Чезаре даже не очень стремится поправиться. К слабости, болям и тошноте он относился так, будто это все происходило не с ним. Будто его тело не было им, а было просто неким сугубо функциональным предметом, не особенно необходимым, но поломка которого досаждает. Он почти не говорил, послушно пил настои трав, обнаружившихся у запасливого дона Иньиго, но чувствовалось, что равнодушие поглощает его, как трясина. И только забытье было, кажется, для него каким-то спасением.
Дон Иньиго ворчал порой что раненый занимает слишком много времени, — но работы на винограднике почти не было, так что крыть ему было нечем. Удивительно, но даже приморозки, неожиданно побелившие свежие листики на лозах, никак не навредили винограду сеньора Мендоса. «Чудо», — говорил старик, обходя по утрам свои лозы.
Чезаре, которого уже гораздо меньше донимала лихорадка, стал очень мерзнуть.
— Так бывает, когда из человека выпустят много крови, — с многоумным видом изрек дон Иньиго.
— Наверное, меня готовят к ледяному аду, — прошептал в ответ Чезаре — так тихо, что услышала только Нати. Ей смутно припоминался Данте, но его ад она помнила плохо, так что сообразить, кто именно там мучился в ледяном аду, не могла. Но важно было не то — она вдруг осознала, что несмотря на улучшения, Чезаре все так же готовится к смерти.
— Я накрою вас еще одним покрывалом, ваша светлость, — сказала она. — И камин подтоплю.
Хозяин будет недоволен, станет ворчать, подумала она, — на расход дров.
— Хозяин недоволен, — будто прочтя ее мысли, проговорил Чезаре. — Он недоволен. Давно… Обещал золотые горы… пресмыкался… Просто хотел выжить — как гадюка, которую разрубают надвое… Она все извивается…
Бредит. Нати приложила ладонь к его лбу — жар есть, но уже далеко не тот, что прежде. А вот озноб усиливался — Чезаре била крупная дрожь, он судорожно натягивал на себя покрывала.
— Лукреция… — слетело вдруг с его губ. Мольбой, молитвой. И Нати, не раздумывая, прилегла рядом, стараясь согреть его.
— Ляг с другой стороны, — велела она вошедшему Лисенку. Тот, ни о чем не спрашивая, подбросил в камин полено, расшерудил огонь, послушно взметнувшийся вверх, а потом улегся рядом с Чезаре с другой стороны. Раненый задышал ровнее — то ли согрело тепло от камина, который горел теперь ярко и жарко, то ли тепло прижавшихся к нему тел.
— Делать… — пробормотал Чезаре. — Она всегда что-то делала… моя маленькая сестричка… Делала. Вопреки всем и всему. Все говорили — она делала. Мы с ней… мы были как бедные бездомные дети, которые делятся последним одеялом… Как едва научившие ходить — таких сбивает с ног каждый подвернувшийся под ноги холмик… Я упал… Меня победил зверь… бык… Он подстерег, и я не смог убежать… Мясом живым в живую могилу уходит… (1)
— Неправда! — Нати сама сознавала, что это глупо — спорить с бредящим в лихорадке человеком. Но этот бессвязный бред пугал ее так, как не пугала даже открытая рана.
— Вы выжили, вы живы…
— И что с того? — голос Чезаре был слаб, но безусловно осмыслен. — Мне нигде нет места. Даже солдаты короля оказались…
Он замолчал, отвернулся.
— Кто привез меня сюда? — спросил он некоторое время спустя. Впервые он спрашивал об этом.
— Человек, — так, будто это объясняло все, ответил Лисенок. Потом счел нужным уточнить: — Высокий, крепкий, с голубыми глазами.
Впервые на лице Чезаре появилось что-то похожее на улыбку.
— Человек… — повторил он шепотом.
***
Говорят, мужчины гораздо хуже женщин переносят вид крови и обескоженной кровоточащей плоти. Говорят, что многие прославленные воины падали в обморок, видя свою кровь. Так это или нет — доискиваться не будем. Скажем только, что Чезаре Борджиа своей крови не боялся. Когда Нати перевязывала уже начавшую подживать рану на бедре, Чезаре смотрел с отстраненным интересом на желтовато-бледные края и ало-розовую середину, и даже вид белесой с багряными прожилками сукровицы не вызывал у него отвращения. Просто чудо, что рана не загнила — было бы обидно лишиться ноги до самого паха. Потом он подумал, что здесь никто не стал бы отрезать ему ногу.
