Погода за окном была просто прекрасная. За окном светило солнце. Пронзительное, чистое, без единого облачка, небо так и манило к себе. Ярко-зелёная трава, тёплая погода… А солнечный свет будто обволакивал людей. На улице было тепло, но не жарко. Воздух вокруг не был горячим и сухим, как это часто бывает в летние жаркие дни.. В такие дни обычно особенно хочется гулять, а не сидеть в четырёх стенах, взаперти. Хочется бегать по ярко-зелёной траве, любоваться пронзительным голубым небом, а не сидеть на подоконике с книжкой в сером переплёте, довольствуясь лишь тем, что написано там. В такую погоду мелкие строчки букв кажутся почти не читаемыми.
Он сидит в бывшей детской комнате — раньше там было полно игрушек, а теперь почти ничего не осталось. Отец после смерти Аннэт забрал большую часть из них. Куклы, кукольные домики, сервизы, платья, кукольная мебель, разные мягкие игрушки — всё это когда-то принадлежало Аннэт, и отец не посчитал нужным оставлять это всё «этим двум выродкам». Джордж прекрасно слышал эти слова и больше всего на свете надеялся, что Мари — не слышала. Сейчас в детской стало слишком пусто. Книги из своей библиотеки отец не стал забирать с собой, и мальчик часто читал то, что там было. Можно было найти многое — от старинных легенд до научных работ, впрочем, ко вторым Джордж пока был абсолютно равнодушен. Куда интереснее было читать разные приключенческие истории, так давно пылившиеся на книжных полках — отец никогда их не брал в руки, и что именно они делали в его библиотеке было непонятно.
Мари обычно приходит в детскую около десяти утра — Джордж всегда вставал раньше сестры. Девочка всегда здоровается с братом, будто бы им нужно было здороваться, потом садится на пол, достаёт единственную оставшуюся в доме куклу и начинает что-то шептать ей. Мальчик никогда не понимал этой причуды сестрёнки — смысл говорить с тем, кто всё равно тебя не слышит? Впрочем, он никогда не скажет ей об этом. Мари чувствовала себя хорошо, когда говорила с куклой, а ему важно, чтобы Мари было хорошо.
Но сейчас её не было.
Джордж уже начинал беспокоиться о сестре. Мари могла долго спать, но не так же долго! Мальчик встаёт с любимого подоконника, топает к двери, выходит в коридор. Там тоже никого. Он не видит ни няни, обычно уже суетеящейся перед детской комнатой, ни экономки, обычно протирающей пыль. Быть может, уже приехал отец? Это объясняло бы отсутствие Мари сейчас в детской, но в таком случае, что объяснит эту пронзительную тишину, что стояла теперь во всём доме Блюменстростов.
Джордж бежит в спальню сестры — вот она, эта серая дверь, напротив бывшей спальни родителей. Он слышит тихий разговор внизу и идёт туда. Около лестницы разговаривают няня и экономка, обе бледные и напуганные.
— Девочка может не дожить до вечера! — с упрёком произносит экономка. — Ты же знала об её припадке ночью — почему не послала за доктором?
Няня кривится, от брезгливого выражения на её лице Джорджу хочется никогда больше не видеть эту женщину. Но в чём дело на счёт Мари? Чем она могла заболеть? Ещё вчера девочка была довольна, играла, ещё вчера брат увлечённо рассказывал ей историю о пиратах, прочитанную им на днях. Джорджу больше всего нравились истории о пиратах. Мари их, правда, не слишком любила — всегда пугалась, поэтому рассказывать их ей было не слишком интересно.
— А что мне следовало делать — как сумасшедшей мчаться посреди ночи в посёлок из-за возможного притворства чужого мне ребёнка? — всплёскивает руками няня. — Откуда я знала, что девочка не притворяется?
Экономка укоризненно качает головой, а Джордж мчится в комнату к сестре, распахивает дверь, подходит к её кровати. Мари просто лежит и плачет, тихо стонет… Мальчик не понимает, что именно ему стоит делать… Его сестра будто бы умирала, и он надеялся, что всё, что происходит сейчас ему просто снится, что вот он снова окажется в детской, задремавшим над скучной книгой, что Мари будет сидеть на полу и шептать свои секреты кукле Жанин, как она её называла, что няня снова войдёт с подносом с едой и равнодушно поставит еду на стол…
Мари тихо приподнялась на кровати, посмотрела на брата и жалобно пролепетала:
— Джордж, если я умру, — всхлипнула она, — мне будет очень больно? Мне будет очень больно умирать?
Мальчик вздрагивает и старается не глядеть в серые, как и у него, полные слёз глаза сестрёнки, любимой сестрёнки, с которой, возможно, уже происходило что-то страшное и необратимое. Джордж страшно боится. Ему кажется, даже своей смерти он никогда не будет бояться так сильно. Мари лежит в кровати и тихо плачет, и мальчику самому хочется заплакать, но почему-то ему кажется, что если он тоже заплачет, сестре будет ещё хуже.
Мари бледна сейчас, бледна и измучена. Наверное, у неё жар… Неужели, няня, действительно, не вызвала врача? Джордж чувствует отвращение к этой женщины и поднимающуюся в груди волну ненависти, почти затмевающую волну страха.
— Если ты умрешь, — говорит брат Мари тихо, — я верну тебя к жизни! Ты помнишь, как это было в книжке про профессора Нирвье.
