— Что я должен сделать, сир? — спрашивает парень в ужасе понимая, что перед ним стоит совсем другой человек, не тот, кого он ожидал здесь увидеть. — Скажите мне…
Мужчина оценивающе смотрит на него, словно примеряет, насколько сложную миссию можно ему дать. Юноша же смотрит с надеждой. С надеждой на то, что в этом месте, наконец, примут его. Это место — храм бога луны и загробной жизни. Это место — самое таинственное, какое только можно себе представить… Самое таинственное и, возможно, самое опасное из всех.
Юноше хочется отступить, сделать пару шагов назад, чтобы только не наталкиваться на этот уважающий, но холодный взгляд, который, безусловно, пугает его, пугает так, что кровь будто стынет в жилах… Он удерживается от этого поступка. От этого крайне неразумного, с головой выдавшего бы его поступка.
— Тебе следует запомнить только три имени, — произносит, наконец, старик тихо. — Только три — Мария Фаррел, Джулия Траонт, Джордж Блюменстрост. Что с ними делать, я объясню тебе потом.
Юноша вздрагивает от ужаса. Он знает двоих из этих трёх людей. Не лично. Но знает. Он помнит Седрика Траонта, сына Джулии, проучившегося с ним в одном классе в Академии магов, он помнит упоминания Хельги Кошендблат о некой Марии Фаррел. Зачем они нужны этому человеку? Впрочем, это, пожалуй, не так важно. Важно только выйти отсюда.
Кое-как парень кивает, на едва гнущихся ногах делает поклон, целует подол рясы этого человека и поднимается, чтобы уйти. Он едва успевает встать и развернуться, когда вдруг понимает, что чувствует лезвие на своей шее. Лезвие и чьё-то холодное дыхание. Чувствует, как больно становится дышать, как страх переполняет его. Неужели. Этот человек всё понял? Неужели… Неужели, всё кончено? Он умрёт теперь? Прямо здесь и прямо сейчас?
— Спасибо тебе, милый Крис, — шепчет тот человек ему на ухо. — Я неплохо повеселился, наблюдая за тем, как ты понял, что я — не он, а затем над тем, как ты пытаешься скрыть то, что ты только что понял… Что же… Уверяю тебя, Крис, я бы ещё немного поиграл, но… Мне нужно увидеть кое-что очень важное. Надеюсь, ты поймёшь. Извини.
В следующую секунду Крис уже оказывается на полу с перерезанным горлом, а человек, убивший его наклоняется над телом парня, проводит рукой по ране, потом подносит руку к своему лицу.
Память, пожалуй, самое ужасное, что только может быть. Именно из неё рождается боль. Из памяти о том, что когда-то всё было иначе, не так, лучше, из памяти о самом хорошем в нашей жизни и забытьи о самом плохом. Вся жизнь может состоять из боли, иногда скрашиваемой краткими мигами счастья, к внезапному исчезновению которого так трудно привыкнуть. Вся жизнь может состоять из крови и слёз. Из мыслей о том, что ты упустил самое важное в жизни, самое дорогое. Что ты — причина всех тех бед, которые происходят с твоими близкими. Что ты — единственная причина этих бед. Что без тебя всё было бы куда лучше…
Память… Она который год не давала ему засыпать спокойно, постоянно твердила ему о том, что он, он убийца своих детей, что он виноват во всём этом. Что не существуй на свете его глупая гордыня — они были бы живы и здоровы сейчас… Сад этот — единственное, что у него есть теперь. Милане нравились эти цветы, она заставила мужа дать ей самой возможность украшать это место, она и дочь приучала к этой любви к красоте, к прекрасному… Сам Делюжан никогда раньше не умел долго смотреть на природу, она наводила на него ощущения тоски и скуки. Природа для него была лишь незначительной частью окружающего его мира, тем, на что не следовало обращать внимания… Он никогда и не обращал.
Милана обожала сидеть в саду, обожала сидеть вместе с дочерью и что-то ей рассказывать. Яков обычно в эти моменты убегал к себе, говоря, что он не будет слушать всякие там девчачьи разговоры… Делюжан усмехнулся, подумав, что он сам всегда был того же мнения, что и сын…
Любование природой казалось ему глупостью, слабостью, которую он, бессморно, снисходительно позволял жене, но не мог позволить себе самому. Делюжан с самого детства привык к чёткому распорядку дня, это успокаивало его, давало возможность всё делать не спеша, думать над каждой появляющейся идеей. Можно было не думать над каждым движением — это было доведено до автоматизма. Можно было не замечать уже этих действий, зато замечать более важные детали.
Их существовала масса. С того самого дня министр ещё больше внимания стал уделять мелочам… Почему он не остался в доме в тот день? Давно бы умер, умер, вместе с детьми и женой, спокойно ушёл, не доставив никому проблем. Зачем он когда-то цеплялся за свою жизнь? За бессмысленные часы своего существования.
