Альфонс скучал по Марии всё то время, которое они не виделись. Где там она — его сестрёнка? Как она там? Что с ней происходит сейчас? Ал разрывался из-за желаний, терзавших его душу — бросить всё, чтобы только увидеться с ней или остаться здесь, чтобы не потерять то, что он так неожиданно приобрёл.
Джулия была пару раз во дворце после коронации нового монарха, и каждый раз молодой правитель натыкался на её строгий, осуждающий взгляд. Пожалуй, она знала то, чего Альфонс Браун пока не знал. Разумеется, она знала то, чего Альфонс Браун пока не знал, и, может быть, никогда не узнает. Зелёные глаза ведьмы смотрели каждый раз зло и настороженно, в них не было ни капли того тепла, которое было в глазах Алесии. Впрочем, может быть, королю только казалось так на счёт герцогини Траонт, потому как он сам относился к ней настороженно. Да и сама ведьма казалась какой-то монументальной при всей своей хрупкости… Монументальная хрупкость… Что же… Нужно запомнить это словосочетание. Оно звучит довольно любопытно. Как раз то, что подходит такой эксцентричной женщине, как леди Траонт!
Говорили, все короли, которые когда-либо правившие Орандором, сходили с ума так же, как начинал сходить с ума и Ал. Что это было за проклятье такое? Альфонс никогда ранее в них не верил, считал себя разумным человеком, а не ребёнком или психом, верящим во все эти сказки. Никогда раньше он не верил в проклятья, а тут… Браун с ужасом осознавал, что он сходит с ума, что всё, что было дорого и привычно ему ранее, становится другим, что он сам меняется и меняется не в лучшую сторону. Словно какой-то демон пожирал его душу изнутри. И имя тому демону было — жадность. Альфонс никогда не считал себя жадным. Может, зря? Может, зря он не видел в себе этого ужасного порока, который теперь рвал на части его душу? Может, следовало с самого начала следить за этим? Почему раньше гордость не давала ему увидеть этого ужасного демона, сидящего внутри него? Потому что сама гордость тоже была страшным демоном, сидящим внутри него? Может быть, именно поэтому Малус помог ему — увидел в нём кого-то похожего на тех, кем он правил в своём мире. Впрочем, кем именно был Малус? Альфонс не знал о нём ничего, кроме того, что демон был очень силён и являлся отцом той девчушки…
Ал обернулся и подошёл к зеркалу. На секунду ему показалось, что там отразилось не его лицо. Отразилось чьё-то ужасное, тёмное, со злобно сверкающими глазами, лицо, так похожее на его собственное. Но ведь — не его? Существо отразившееся в зеркале вместо него быстро исчезло, но Альфонс почему-то до сих пор стоял и не двигаясь смотрел на своё отражение. Будто не верил самому себе, своим глазам, своему разуму… Впрочем, он действительно уже не верил.
Омеловая галерея… Странное название, впрочем, происходило оно из того, как говорил как-то Теодор Траонт, из-за пристрастия королевы Аделаиды к веточкам этого… А чем являлась омела? Деревом? Альфонс никогда не задавался этим вопросом. Портрет Аделаиды висел тут, напротив клёна с порыжевшими уже листьями, ветки которого стучали прямо в окно галереи… Альфонс зачем-то снова посмотрел на этот клён. На это прекрасное дерево, которое отчего-то напоминало ему о доме, о Земле…
Потом король зачем-то снова глянул на портрет. Женщина на нём была одета в довольно простое серое платье и по какой-то причине казалась весьма суровой. В ней не было той величественной аристократичной строгости, что сквозила в каждом движении, даже самом лёгком и простом, герцогини Джулии Траонт. Герцогиня была красива, красива той возвышенной королевской красотой, тогда как Аделаида не казалась даже симпатичной. Её худое, бледное лицо было лишено той строгости, той утончённости, как это было с Джулией или Алесией, да даже с Марией, которая совсем не была похожа на принцессу. Живое, подвижное лицо Фаррел всегда отражало её мысли, её эмоции, девушка просто не считала нужным, что-то скрывать. И всё же, Альфонсу подумалось, что Аделаида совсем не была похожа на королеву, даже больше, чем Мария не была похожа на принцессу, Аделаида казалась скорее изнурённой тяжёлой работой фабриканткой, нежели владычицей Орандора… Её серое платье было слишком простым, а вид в целом — слишком измождённым, но на шее её красовалось рубиновое ожерелье, которое до свержения Генриха. Браун никогда в жизни не видел чего-то более парадоксального, нежели эта королева. Впрочем, возможно, он всё ещё увидит. Не следовало думать, что всё, что видел он когда-либо — единственное, что на самом деле существует. Нужно было уяснить это ещё с того самого дня, когда Седрик появился в их дворе. Но Ал почему-то правильных выводов тогда не сделал. Только подумал, что стоит чуть меньше всему удивляться и всё.
