А Джулия, вероятно, была права… Теодору совсем недавно исполнился сорок один год, и он чувствовал то, в существовании чего так долго пыталась его убедить сестра. Правда, возможно, это было уже слишком поздно. Отцовские чувства должны были появиться у него хоть чуточку раньше! Хотя бы года два-три назад! Тогда, быть может, он бы ещё сумел что-то исправить. Впрочем, может, стоит попытаться и в том случае, который ему достался?
— О, это вы господин Траонт? — совершенно искренне удивляется Мария. — Я не думала, что вы зайдёте. Что же вы стоите? Проходите!
Теодор чувствует себя неловко наедине с дочерью. А имел ли он, вообще, право её так называть? Быть может, девушке совсем не хотелось бы этого. Нужно было появиться в её жизни хоть чуть-чуть пораньше, нужно было сделать что-то не так, как он делал… Почему? Ну почему Джулия не могла его вытащить за шиворот на Землю и заставить быть нормальным человеком? Неужели, ей было так трудно это сделать?
Теодор одёргивает себя. Не стоит мыслить, как обиженный ребёнок. Это совершенно не поможет ему, даже наоборот — лишь усугубит его положение. Да и как это возможно сказать в своё оправдание, что тебя просто не заставили это делать? Невозможно! Да и глупо…
— Я хочу извиниться.
Граф Траонт сам не ожидал от себя этих слов. Они, наверное, были и правильными и неправильными одновременно… Такими глупыми, такими неловкими, что самому становилось тошно. Стоило придумать что-то другое! Что-то менее банальное! Что-то, чему Мария бы поверила…
— Знаешь… Я ведь ждала тебя, долго ждала там — на Земле… — зачем-то произносит девушка задумчиво. — Плакала, кричала, звала, пыталась выведать у матери твой адрес…
Она усмехается, и Теодору становится не по себе. Он, вообще, чувствует себя жутко неловко рядом с дочерью. Но почему же она смеётся? Вдруг до графа доходит смысл сказанного ею, и он бледнеет. Ну почему он оказался так глуп, что не стал слушать Джулию, постоянно говорившую ему, что он должен, хотя бы для достижения своих планов, быть рядом с Кассандрой и хоть как-то участвовать в воспитании дочери… Он бы смог. Раз уж он столько может выдерживать этих старых чопорных придворных, он смог бы выдержать и Кассандру. Точно смог бы… И этим он, пожалуй, помог бы Марии…
Траонту хочется хоть как-то оправдаться в её глазах, но он совершенно не представляет, как это можно сделать.
— Мне, правда, очень жаль! Мария! Я…
Девушка обрывает его. Она, кажется, совсем не хочет слушать какие-либо извинения. Почему? Разве не виноват был Теодор Траонт? И разве люди, когда их незаслуженно обидели, не жаждут услышать извинений? Ведь он — незаслуженно обидел её. Она была всего лишь ребёнком, которому не доставало внимания. Каким и он сам был когда-то…
Мария не кажется ни обиженной, ни потрясённой, ни радостной — она совершенно спокойна. И графу становится жутко от этого спокойствия. Он просто в панике от этого! Было бы проще, если бы девушка кричала, пыталась его ударить, рыдала, ненавидела, но… хотя бы не оставалось такой равнодушной…
— Я знаю. Я прекрасно всё понимаю и, знаешь… мне не совсем не хочется разбить тебе нос…
Теодор не знает, что можно ответить. Совсем не знает. Разбить нос — как… по детски? Пожалуй, он давно не слышал таких глупых фраз… Теперь в речи было всё больше фальши, лжи, что становилось совсем противно. А Мария… Она совершенно не вписывалась во всю эту придворную жизнь, даже её друг вписывался больше.
Она была непосредственной, словно ребёнок. Говорила всё, что ей вздумается, и одевалась так, как хотелось именно ей. Теодору отчего-то хотелось наладить с ней отношения. Возможно, будь на её месте её сестрёнка, мать или та же Хельга, граф бы тоже оставался совершенно равнодушен.
— Честно! — улыбается принцесса. Ещё год назад я бы пыталась тебя избить и орала бы на всю улицу, как сильно я тебя ненавижу, что ты испортил мою жизнь…
В горле снова застревают эти совершенно ненужные извинения. Он прекрасно понимает, что это всё излишне. Извинения должны были хоть как-то помочь ему совладать сейчас с собой, не поддасться на соблазн вскочить и убежать, буквально горя от стыда. Извинения должны были помочь ему чувствовать себя почти так же, как он чувствовал себя в светском обществе — там всё состояло из поклонов и извинений.
В горле снова застывают извинения, которые он так долго подбирал для этого разговора. Граф снова не знает, что ответить. Мария, кажется, в любом случае не захочет его слушать. Он ей — совершенно чужой человек. Глупо пытаться изображать из себя отца или благодетеля.
— У меня была хорошая жизнь. На самом деле. У меня был человек, которого я могла бы назвать папой, был почти что родной брат… Если бы ты пришёл тогда или остался… всё было бы куда хуже.
