Ведь, правда, боялся… Ведь просил, умолял, кричал, звал на помощь, но… Почему-то ему, Альфонсу, тогда это тоже показалось всего лишь переутомлением. Он тоже не обратил внимания на подозрения и опасения Лео. Он почти позволил совершиться той трагедии, которая произошла с Алесией Хайнтс до этого.
Алесия… Её смерть навеки останется на его совести — в этом её друг Гораций Бейнот был прав. Альфонс будет видеть её изуродованное лицо в самых страшных кошмарах… Он будет винить в её гибели только себя — что стоило ему настоять на том, чтобы она ехала в Орандор, в королевский дворец, а не в Алменскую империю, где её так жестоко убили?
— Да? — удивляется герцог. — На Леонарда это не похоже. Фантазёром всегда был его старший брат Ричард, но это было давно, когда они все были ещё маленькими. Впрочем, не думаю, что что-то серьёзное. Эти дети… Они столько притворяются…
На этот раз Ал едва удерживается от гневного выпада в сторону герцога. Кажется, Теодор явно ожидал этого выпада, и потому смотрит умоляюще, словно упрашивает не ссориться лишний раз с «влиятельными людьми»… Ну да, двух легкомысленных идиотов в правительстве эта страна просто не переживёт. Один — ещё куда ни шло. И то, пожалуй, многовато.
— Впрочем, с этим могут разобраться лекари в Академии, — произносит герцог задумчиво. — Но, всё же, думаю, что это — обычное переутомление.
Переутомление — как же. От этого не происходит то, что произошло с младшим Кошендблатом. Но на слова Томаса Альфонс только кивает и говорит, что он хочет попрощаться с Леонардом и пожелать ему удачи. Герцог улыбается и отвечает, что он и его супруга подождут сына на улице, и что они очень рады были увидеть Его Величество. Герцогиня делает реверанс, опираясь на руку Томаса Кошендблата, грустно улыбается и медленно уходит из зала. Теодор Траонт сообщает королю, что сейчас поможет герцогу и герцогине Кошендблат выйти из дворца, и уходит вслед за ними…
А Ал выбегает из тронного зала, бежит по коридору — он ещё не избавился от привычки суетливо носиться в поисках кого-то. Леонард сидит в цветочной галерее. Сидит, смотрит на какие-то цветы… Он уже одет в какой-то странный, непривычный до сих пор Альфонсу костюм. Вот и всё, думается монарху, совсем скоро он останется в этом проклятом здании один. И не с кем будет поговорить, поболтать о чём угодно… Ал теперь рад был бы увидеть здесь даже Розу…
— Что же… — вздыхает молодой король. — Мне жаль, что тебе уже пора ехать. Надеюсь, в твоей Академии безопаснее, чем здесь.
Младший Кошендблат вздрагивает от неожиданности, оборачивается и, увидев друга, улыбается. Вскакивает со скамейки, на которой сидел, подбегает к Альфонсу… Подумать только — скоро всё это станет лишь одним из воспоминаний, с которыми придётся коротать зимние вечера…
Алу почему-то думается, что, пожалуй, он будет скучать. Больше, чем по Марии — с той они часто расставались и встречались и раньше, да и чувствовал он себя с ней рядом часто не слишком уютно. В любом случае, Мария — это Мария. Он считал её слишком странной с самого их знакомства. Они были во многом похожи. Они оба совершенно не имели совести, имели схожие идеалы… Даже внешне они были похожи, словно брат с сестрой. Они и были братом и сестрой.
— Мне тоже — жаль… — бормочет Лео неуверенно. — Правда — мне бы хотелось остаться ещё ненадолго.
И Альфонс прекрасно знает, что Мария бы сказала совсем по-другому — сильно ударила бы его по плечу, улыбнулась, сверкнула белыми зубами и сказала бы, что она надеется, что в Академии будет круто, что она сможет повеселиться, что она надеется, что Ал тоже сможет… А Ал ответил бы ей, что он слишком привык к ней, что веселиться ему будет не слишком приятно, на что Фаррел бы лишь рассмеялась, сказав, что Альфонс ошибается — что они оба сумеют прекрасно и интересно провести время. И оказалась бы права. Как это всегда и бывало.
Алесия при прощании тоже вела бы себя совсем иначе — молча обняла бы его, ласково улыбнулась, сказала, что обещает вернуться очень скоро… И соврала бы — она обещала вернуться и тогда, перед поездкой к графу Хоффману, а после в Алменскую империю. Не вернулась… Погибла там…
Бесси бы просто кинулась двоюродному брату на шею, расцеловала, завизжала бы от восторга и радости. Ей было пятнадцать, но на вид ей можно было дать меньше, чем Розе. Почти такая же милая, как Роза Фаррел, и почти такая же независимая и бессовестная, как Мария Фаррел… Подумать только — когда-то Бесси его раздражала. Теперь он был бы рад любому…
Ещё несколько недель назад его пожирала жадность, а теперь, после одного-единственного письма подруги, переданного через Теодора, он чувствовал себя подлецом. И он не знал, какое из ощущений было хуже.
— Что же… — говорит Ал, наконец. — И Лео, я тебя прошу — имей совесть! Пиши мне иногда! Я всегда знал, что совести нет у Марии — поверь, это действительно так, она никогда не отягощала себя ею, — но мне тоже хочется хоть с кем-то пообщаться. Я здесь практически никого до сих пор не знаю.
