Когда на место прибыла Лиза Бэбкок, с наружной стороны стены стояла дюжина полицейских гусеничных машин, еще столько же должны были вот‑вот подойти. Молча крутились голубые мигалки. Она почти ничего не слышала, кроме собственного дыхания, да время от времени кто‑то что‑то говорил по аварийному каналу связи.
В пыли лежало пять тел. Чтобы машины могли заехать на плантацию, в стене проделали большое отверстие. Она спокойно взглянула на мертвецов. Трупы как трупы, особенно если учесть, что сначала они вылетели, словно из пушки, а потом тут же замерзли.
Бах среди них не оказалось.
На секунду Бэбкок зашла внутрь. Интересно, что это за белое вещество под ногами? Наклонившись, она зачерпнула пригоршню. Попкорн! На земле уже лежал слой воздушной кукурузы толщиной в двадцать сантиметров, а она все падала и падала ‑ под воздействием горячего солнца и вакуума зерна кукурузы высыхали и взрывались. Если Бах здесь, им долго придется искать ее тело. Лиза выбралась наружу и пошла вдоль стены, подальше от толпы полицейских и экспертов.
Тело лежало в тени лицом вниз. Бэбкок чуть не споткнулась об него. Больше всего ее удивило, что тело одето в скафандр. Если Бах в скафандре, то почему же она умерла? Лиза сжала губы, ухватила труп за плечо и перевернула на спину.
Мужчина с удивлением взирал на рукоять цепной пилы, торчащей из его груди. Вокруг раны запеклась и замерзла кровь. И тогда Бэбкок побежала.
Добравшись до шлюза, она принялась бить кулаками в металлическую дверь, а потом прижалась шлемом к холодной поверхности. Спустя некоторое время она услышала ответные удары.
Прошло еще пятнадцать минут, прежде чем приехал грузовик спасательной команды и герметично подсоединился к двери шлюза. Когда дверь открыли, Бэбкок распихала локтями остальных и первой вошла в шлюз.
Сначала она решила, что, несмотря на все ее надежды, Бах все же погибла. Та сидела у стены и держала в руках младенца. Тело ее обмякло, она не подавала признаков жизни. Казалось, она даже не дышит. И мать и ребенок были в пыли, а ноги у Бах еще и в крови. Она смертельно побледнела. Бэбкок подошла и протянула руки к малышке.
Бах резко отодвинулась ‑ откуда только силы взялись? Ее ввалившиеся глаза уставились на Бэбкок. Наконец она перевела взгляд на Джоанну, глупо улыбнулась и произнесла:
‑ Она самая красивая на свете.
Рассекая черноту звездных трасс, космический корабль летел в направлении орбиты третьей планеты. Его путешествие было долгим. Он возвращался домой.
Дональд Шейвер сидел с серым лицом, уставившись в навигационную панель. Он рассматривал полетные карты, но его узкие плечи сотрясала мелкая дрожь.
Высокий блондин рывком открыл люк и буквально впрыгнул в штурманскую каюту, излучая радость.
– Хей, Донни, – взревел он.
– Мы покинули, наконец, эту чертову дыру. А? Что скажешь? Он привычно глянул на яркую красную точку на навигационной панели, затем повернулся и поглядел радостно в иллюминатор, потирая руки от удовольствия.
– Хотел бы я сейчас быть дома, – сказал Шейвер угрюмо.
Блондин засмеялся.
– Ты и 80 других! Не волнуйся, парень, мы летим домой. Еще неделя и…
В голосе Дональда зазвучала тоска.
– Хотел бы я сейчас быть дома. – Он сделал вдох, дрожь прошла по его телу.
Блондин повернулся, его глаза расширились тревожно.
– Донни, – сказал он мягко. – В чем дело, парень?
– Я болен, Скотти!.. О, Скотти, пожалуйста, позови Дока, мне очень плохо! – Внезапно лицо его свела судорога, руки его соскользнули со стола, и он упал вперед.
Скотти успел подхватить его и смягчил падение.
– Держись, Донни, прошептал он, – я позабочусь о тебе.
Неожиданно парень согнулся в приступе кашля, от напряжения его лицо посинело. Спина выгнулась, дернулась конвульсивно; затем внезапно тело его обмякло.
Скотти пересек комнату, схватил телефон со стола и бешено стал накручивать диск.
– Штурманская вызывает Центральную, – отрывисто бросил он в трубку. – Дока сюда – быстро. Я думаю… – он посмотрел на безжизненное тело на полу. – Я думаю, здесь только что умер человек.
Д‑р Джон Кроуфорд откинулся назад в кресле‑релаксаторе, вытянув перед собой длинные ноги, и угрюмо посмотрел в иллюминатор. Он сидел здесь уже более часа, перебирая изящными пальцами карты сероватого цвета, с застывшим взглядом, куря и хмурясь. Впервые за все долгое путешествие он почувствовал усталость, одиночество и… страх.
Доктор был худощав, темная двухдневная щетина добавляла жесткости его лицу, а копна иссиня‑черных непричесанных волос усиливала впечатление озабоченности, владевшей им. «Задумчивый доктор» назвал его однажды кто‑то из команды, и он ухмыльнулся про себя, проходя мимо.
