Теперь, конечно, невозможно сказать, смог бы выжить брет-тон-вудский режим, если бы не война во Вьетнаме. Как невозможно сказать, что случилось бы с мировым капитализмом, если бы неравномерное развитие подталкивалось «снизу», как в XIX веке, а не «сверху», как при американском режиме холодной войны. Все, что я хочу сказать, возражая Бреннеру: исторически неравномерное развитие после Второй мировой войны целиком и полностью коренилось в соперничестве холодной войны и поэтому определялось успехами и провалами тех стратегий и структур, которые употреблялись гегемонистским американским «военным государством всеобщего благосостояния». Усиление конкуренции между капиталистами и связанный с этим кризис доходности свидетельствовали, что длительный послевоенный бум достиг своих пределов. Но они были лишь частью более широкого сигнального кризиса гегемонии, который выявил пределы и противоречия американской политики холодной войны[270].
Как мы уже говорили в главе 5, монетаристская контрреволюция 1979-1982 годов стала гораздо более важным поворотным пунктом в развитии американского и мирового капитализма, чем соглашение «Плаза» 1985 года или соглашение «“Плаза” наоборот» 1995 года, которому Бреннер, кажется, приписывает такое же или даже большее значение. Как бы ни были важны эти соглашения в других отношениях, они были лишь регулирующими моментами в процессе возрождения американской гегемонии, которая уже началась с поворотом от чрезвычайно мягкой денежной политики к чрезвычайно жесткой. До этого поворота американская денежная и фискальная политика скорее отталкивала, чем привлекала растущие потоки капитала, стремящегося к накоплению по финансовым каналам. Более того, несмотря на положительное воздействие на конкурентоспособность американских производителей, что подчеркивает Бреннер, американская денежная и фискальная политика создавала такие условия накопления в масштабах всего мира, от которых не выигрывали ни Соединенные Штаты как государство, ни американский капитал.
Решающим стал взрывной рост евро-долларовых и других экстерриториальных финансовых рынков. Как ни странно, Бреннер едва упоминает об этом, хотя это произошло в те же годы, что и переход от бума к спаду, и это весьма важное событие 1970-х. Учрежденный в 1950-е годы для того, чтобы удерживать долларовое равновесие коммунистических стран, которые не желали рисковать, размещая доллары в Соединенных Штатах, евро-долларовый рынок поначалу рос за счет размещений американских транснациональных корпораций и офшорной деятельности нью-йоркских банков. В 1950-е — начале 1960-х годов этот рынок равномерно растет, а в середине и конце 1960-х начинает расти в геометрической прогрессии — в период 1967-1970 годов евродолларовые активы вырастают более чем в четыре раза[271].
Нам трудно с точностью определить, что именно стояло за этим взрывным ростом, но можно предположить, что пусковым крючком стало одновременное наступление в те годы кризиса доходности и кризиса американской гегемонии. Хотя Бреннер в основном уделяет внимание американским производителям на внутреннем рынке, мы знаем, что американские корпорации, действовавшие за рубежом, тоже столкнулись в это время с более жесткой конкуренцией со стороны европейских производителей[272]. Более того, Европа стала эпицентром «платежного взрыва» 1968-1973 годов. Горизонтальное давление растущей конкуренции и вертикальное давление требований рабочих, должно быть, сильно повлияли на то, что американские транснациональные корпорации, действующие за рубежом, предпочли ликвидность. А поскольку условия для выгодных реинвестиций денежных потоков в производство в США были еще менее благоприятными, чем в Европе, то американские транснациональные корпорации держали свои ликвидные активы на евро-долларовом и на других офшорных денежных рынках, вместо того чтобы возвращать их на родину.
Как бы то ни было, взрывной рост евровалютных рынков обеспечил игрокам на валютном рынке, включая американские банки и корпорации, серьезное орудие в борьбе со стабильностью контролируемой США системы фиксированного валютного курса. А как только эта система реально разрушилась, открылись ворота для того, чтобы растущая масса контролируемой частными лицами ликвидности могла вступить в соревнование с американскими и иными государственными акторами в производстве мировых денег и кредита. В этой конкурентной борьбе можно выделить три взаимно усиливающие друг друга тенденции.
