В этом смысле «гегемония» есть понятие, обратное понятию «дефляция власти», которым пользуется Талькот Парсонс (Talcott Parsons) для характеристики ситуаций, когда обществом можно управлять только с помощью широкого применения силы или угрозы этого применения. Если подчиненные группы верят своим правителям, то они могут управляться без применения силы, чего нельзя сделать, когда доверие истощается. О понятии «гегемония» у Грамши еще можно сказать, что оно включает инфляцию власти, проистекающую из способности господствующей группы представлять свою власть как отвечающую не только интересам самой этой группы, но и интересам подчиненных общественных групп. Когда такой веры нет или она ослабевает, гегемония вырождается в простое господство, в то, что Ранаджит Гуха (Ranajit Guha) назвал господством без гегемонии[260].
Пока мы говорим о лидерстве в национальном контексте, как у Грамши, усиление власти государства относительно других государств составляет важный компонент — являющийся также и мерой — успешного преследования общих (то есть национальных) интересов. Но когда мы употребляем этот термин в международном контексте, указывая, что одно доминантное государство ведет систему государств в желательном направлении, общий интерес не может определяться в терминах усиления власти одного государства над другими, потому что эта власть по определению не может усиливаться для системы в целом. Общий интерес системы в целом может тем не менее быть определен, если мы сосредоточимся на «коллективных», а не «дистрибутивных» аспектах власти. Дистрибутивные аспекты власти подразумевают отношения как в игре с нулевым результатом, когда один агент приобретает власть, только если другие агенты ее утрачивают, хотя бы частично. Коллективные аспекты власти, напротив, связаны с отношениями как в игре с положительным результатом, когда объединение отдельных агентов увеличивает их власть над некоторым третьим агентом или над природой. Так что в то время, как общий интерес системы государств не может быть определен в терминах изменения дистрибуции власти среди государств, он может быть определен в терминах усиления коллективной власти всех доминантных групп системы над третьей стороной или над природой[261].
Мы будем говорить о кризисе гегемонии для характеристики ситуации, когда нынешние государства-гегемоны не имеют средств или желания дальше вести систему государств в том направлении, которое всеми воспринимается как укрепляющее и расширяющее не просто их власть, но коллективную власть доминантных групп этой системы. Кризисы не обязательно приводят к утрате гегемонии. Нам особенно важно различать кризисы гегемонии, сигнализирующие о проблемах, которые могут быть разрешены, хоть и за довольно длительный промежуток времени, — их мы назовем сигнальными кризисами — и кризи-, сы, которые не разрешаются и, таким образом, знаменуют конец гегемонии, — их мы назовем терминальными. Как следует из нашего определения гегемонии, государство может оставаться доминантным даже и после терминального кризиса его гегемонии — такое положение мы вслед за Гухой будем считать господством без гегемонии.
В настоящей главе мы снова расскажем о бреннеровском буме, относительной стагнации и пузыре, но в терминах установления американской гегемонии, сигнального кризиса и временного восстановления этой гегемонии. В части III нашей книги я обращусь к тем силам, которые после 11 сентября ускорили терминальный кризис американской гегемонии и укрепили лидерство Китая в ходе восточноазиатского экономического возрождения.
Особая форма, которую неравномерное развитие получило после Второй мировой войны — в противоположность тем формам, которые оно приобретало, скажем, в XIX веке или в первой половине XX века, — была глубоко укоренена в установлении мировой гегемонии США в эпоху холодной войны и этой гегемонией сформирована. Мировая гегемония Соединенных Штатов, в свою очередь, носила особый социальный характер, отразившийся в системных особенностях ее институтов, совершенно иных, чем те, на которых строилась в XIX веке мировая экономика с центром в Соединенном Королевстве. Эти институты были в высшей степени политическими по происхождению и социальными по направленности. Они основывались на широко распространенном среди правительственных чиновников США мнении, будто «новый мировой порядок является единственной гарантией против хаоса, за которым обычно следуют революции» и что «безопасность мира должна обеспечиваться властью Америки, осуществляемой через международные системы»[262]. Утвердилось также мнение, что уроки Нового курса работают и в международной сфере.
