— У нас нет полугода, Веня! Мы и так натворили дел… Ну что я тебе буду объяснять, ты же и сам знаешь — американские коллеги подтвердили мои выводы, в Штатах и Канаде экстракция личности уже запрещена, нейрокристаллы отделены от тел. Европа недавно приняла законопроект и теперь массово разбирает адамов. Заметь, Веня, их даже никто не ищет! Потому что они сами приходят. Потому что бессмертие неестественно! Что, кстати, с самого начала и заявили японцы. Молодцы ребята. Разбогатели, поставляя нам, дуракам, тела, а сами в стороне, с чистенькими ручками. А теперь смотрят на всю эту суету с высоты своей Фудзиямы.
— Я не говорю, что ты не прав. Я только говорю, что из твоего правила есть исключения. Их мало, но они есть. И мне нужно полгода, чтобы это доказать.
— Веня, пойми, мы не можем ставить опыты над людьми!
— Ты, ты сам ставил их! — крикнул, не сдерживаясь больше, Кривцов.
— Да! — тоже повысил голос Левченко. — Да, Веня! И именно это заставляет меня сейчас торопиться. Именно ужас, Веня, ужас от того, что наделал я сам! Я почти перестал спать. Я вижу их во сне — эти кристаллы, этих людей, и я кричу, просыпаясь! Я должен это прекратить!
— Я прошу тебя только об одном. Дай мне шанс. Оставь маленькую лазейку. Дай себе право на ошибку!
— Я уже совершил множество ошибок. Сейчас, Веня, я делаю так, как подсказывает мне совесть. Я бы хотел, чтобы ты понял меня.
Левченко поднялся из-за стола — большой, грузный. И вышел. Сквозь стеклянную дверь Кривцов видел, как тот медленно осел на землю — неестественно, словно в дурном кино. Хрипел, сипел и хватался за грудь. Кривцова раздирали два страха, и он понимал, что одному из них придется покориться. Он поспешно выскочил за дверь кафе, огляделся, подхватил приятеля под мышки.
— Здесь недалеко, Саша, чуть-чуть потерпи, здесь недалеко…
Память закружила, затянула. Он снова был тем собой, он снова тащил огромного, задыхающегося Сашку, тяжело дышал и боялся. Прошлое наступало со всех сторон, поглощало его, и он сам уже начал задыхаться. К горлу подступил комок. Хотелось кричать. Хотелось оказаться дома, где можно позволить себе быть любым — хрипеть и закатывать глаза. Где, рядом с кроватью, в тумбочке, лежат ампулы с эглонилом, а за стеной — Андрей.
— Веня?
Холодные пальцы на его кисти. Кривцов тряхнул головой. Темнота отступила. Мельтешение прошлого перед глазами ушло. Перед ним сидела Жанна и с беспокойством глядела на него.
— С вами все хорошо?
— Да, — ответил он. — Похоже, что в этот раз — да.
Домой. Слишком тяжелый день. Слишком много людей. Слишком много воспоминаний.
Надо было успокоиться. Отдышаться. Сосредоточиться. Он не справлялся одновременно с настоящим и прошлым.
«Прошлого нет», — изрек голос. — «Сущее существует во взвеси настоящего».
— Это так, — подумалось Кривцову. Он вышел на улицу и поежился — начиналась зима.
Ро было страшно.
Страшно было не умирать — умирать было просто. Страшно было оказаться где-то за пределами привычного уютного мира. Удастся ли вернуться?
«Слабак.»
Каждый день он видел упрямство в глазах Бунтаря. Тот наверняка ухватился бы за эту возможность руками и ногами. Гораздо проще бежать из тюрьмы, когда ты весом меньше двух килограмм и умещаешься в дамской сумочке. Если, конечно, будет гарантия, что потом ты снова обретешь все остальное.
Остаться здесь? Пусть он бежит. Пусть он живет.
Ро осмотрел ненавистную каморку — продавленный диван, мольберт, к которому он почти не прикасался в последнее время. Даже окна нет.
Интересно, ветер на синтезированной коже ощущается так же, как и на настоящей?
— Я не могу этого сделать.
Жанна стояла за его спиной. Руки ее дрожали, лицо — бледное, и только под глазами причудливой смесью красок легли следы бессонной ночи.
— Я не могу, Ро.
— Это не ты делаешь, — ответил Ро. — Это я сам.
Если Профессор прав, то он навсегда останется самоубийцей.
Треск холста.
— Ты бездарь!
Удар.
— Родион… — голос в трубке. — Ты должен понять…
Короткие гудки.
И снова треск. Руки сжимают что-то твердое. Нож? Нога упирается в подрамник. Хорошо склеен, зараза, но ничего, я сильный…
— Родион!
Он оборачивается, но рядом никого. Кроме «Адама».
Недописанного, и теперь уже навсегда оставшегося таким. Тонкое лицо, раскинутые в стороны руки, мольба в глазах. Идеальных пропорций тело, объятое огнем. Огонь Ро написать не успел, но помнил его — он почти чувствовал его у своих ног, когда прописывал выражение лица Адама.
Снова голоса. Жар снаружи и изнутри.
— Бездарь. Ничего им не оставлю. Раз они со мной никому не нужны, то без меня — не будут нужны тем более.
Костер. Масло и сухое дерево хорошо горят. Горит вся его жизнь.
Больше — ничего. Только мерное гудение, монотонное, сводящее с ума. Перед глазами — мельтешение, мозаика прошлого разбросана беспорядочно, перемешана чьей-то рукой, можно бы собрать, хотя бы попытаться, вот, кажется этот кусочек подходит к тому… Если бы не гудение…
Упустил. Не достал. А ведь, кажется, только схвати прошлое за уши, и вытянешь его, как кролика из шляпы фокусника.
