– Только для людей, – прочла Ева вслух. – Весело у вас. У вас тут вообще все намного веселее, чем у нас там. Мама на Европах зависает, папа вообще по земному шарику мечется. Адам работает…
– А ты?
– А я так… овца в стаде.
– Паршивая?
Ева попыталась сорвать знак.
– Скорее единственная нормальная. Это вы все тут… запаршивели. Но дело ваше. Ты нашел? Ну то, о чем мы в прошлый раз говорили.
Солгать? Тогда после Евиного ухода Глеб перевернул весь дом. Начал со шкафов, которые не открывал с самой теткиной смерти. Он вываливал груды барахла на пол, перетрясал каждую вещь и, чувствуя себя придурошным Джеймсом Бондом, прощупывал швы. А сделанные вручную еще и распарывал.
До верхних полок добрался уже перед самым рассветом. Нарочно откладывал до последнего.
Наташкину одежду, которой было не так много, тетка раздала сразу после похорон. Она бы все раздала, кроме фотографии в черной рамке, которую повесила над Глебовым столом. И крест вызолоченный боку присобачила.
Крестом же она и коробки отметила. Всего четыре. А Глеб о трех помнил. Вот эти он сам помогал заклеивать липкой лентой и клялся на них, как на могиле, отомстить. Правда, кому мстить, еще не знал.
Липкая лента отходила с треском, отдирая куски сероватого, расслаивающегося картона. Выстраивались на полу фарфоровые совята, покрытые пухом пыли. Лег в сторонку ежедневник за тридцать пятый год. К нему присоединился кожаный кошелек…
Вещей оказалось много, больше, чем Глеб помнил. Но удивило его иное – все вещи не имели смысла. Зачем хранить перевязанные розовой ленточкой письма, которые Наташка писала своему первому возлюбленному, а отправлять стремалась? Для кого беречь серебряные кольца и серьги с лиловыми аметистами? Кому нужны школьные тетради и старый планшет, батарея которого давно издохла, зато наклейка в углу экрана сохранила прежнюю яркость.
Выкинуть.
Оставить.
Быть или не быть? Или просто не маяться дурью, выбросить из головы театральщину и найти то, что почтит память Натальи лучше, чем все хранимое барахло чохом.
Последняя коробка была фирменной почтовой, на ней сохранилась бирка с адресом и синий штемпель, судя по которому, прибыла она незадолго после Наташкиной смерти. Внутри лежал пакет, завернутый в ярко-зеленую шуршащую бумагу. Глеб распорол оболочку ножом, вторую обертку просто содрал.
– В зайце утка, в утке яйцо… а тетка – внучка Штирлица. Беспокоить она меня не хотела.
