– Ничего, отправишь. И хорошо, и ладненько. Славный ты парень, даром, что из этих… был бы человеком, я б тебя отстоял. А так – права не имею… собственность компании, чтоб тебя…
Девочка на экране ворочается, закручиваясь в знамя, как в кокон.
– Закрывают дело! Закрывают! – орет полковник, шлепая кулаком по пластиковому столику. – За отсутствием угрозы! А что через пару лет на этих черносотенцев управу хрен найдешь, так им плевать… а ты не смотри, не смотри так. Чего я могу? Чего мог, того и делал.
– И что теперь?
– Ничего, – полковник берет из упаковки банку пива и, повертев в руке, кидает. – На вот, выпей за новое назначение.
– Куда?
Он имеет право не ответить, но полковника мучает вина. Он – неплохой человек, не самый худший из тех, что встречались Тоду. И поэтому отвечает:
– "Формика". А там уже на месте… объяснятся. А я от себя постараюсь. Характеристику напишу хорошую.
Полковник отстал от времени. Характеристики не играют никакой роли, но Тод говорит:
– Благодарю.
Полковника хватило даже на то, чтобы руку пожать. Наверное, знал он все-таки больше, чем сказал, если чувство вины было настолько глубоким.
– А потом что было? – спрашивает Айне тоном полковника. Или наоборот, память извратившись разукрасила давнюю мизансцену красками из новой жизни.
– Серия инцидентов. Взрывы. Стрелки. Рост количества черносотенцев, как активных, так и сочувствующих. Волны народного гнева. И попытка вернуть мир анклаву путем ликвидации раздражающего элемента.
– Постановление об ограничении функционирования? Десятый съезд? Юридически принятое определение избыточной единицы и указ о прекращении жизнедеятельности таковых? Да?
Наверное. Те события кажутся привнесенными в память из хранилища информации бункера. Статьи. Интервью. Факты. Отчеты. Документалистика скрытого боя. Эхо эмоций, но тоже не факт, что собственных. Скорее всего чужих.
И Тод отвечает:
– Наверное. Не помню. Дыра в голове.
Скорее раневой канал с венчиком порохового ожога на входном отверстии. Под ним проломанная кость и разрушенная пулей мякоть воспоминаний. Отдельные сохранившиеся элементы роли не играют.
Ранение не смертельно. Это главное.
– По-моему сейчас ты пытаешься врать себе же. Это неразумно, – Айне, сунув мизинец в рот, сосет палец. – И все-таки, как ее звали? Ту женщину с пленки?
И она же не отступит, дрянь такая.
– Ева.
– Е-ва, – с непередаваемым выражением повторяет Айне. – Ева.
Ева волокла его с упорством собаки-спасателя. Она уговаривала сделать шаг и еще шажок, и Глеб, размякнув от ласкового тона, делал. Не сказать, чтобы боль была совсем уж невыносимой. Случалось попадать и хуже. Ребра вот ныли. И бочина тоже. Но в остальном – норма почти.
На них с Евой не обращали внимания.
Правильно, в поселке хватает тех, кому помощь нужнее, чем Глебу. А он сам напоролся. Дурак несчастный, попер против машины с кулаками.
С этой мыслью он и отключился.
– Нельзя считать андроидов существами механическими. Их геном близок к человеческому, и в этом сходстве таится главная опасность, – напарник читал с монитора, время от времени останавливаясь, чтобы хлебнуть пивка.
Глеб полировал саблю.
– Возможность скрещивания, оставленная создателями, есть та самая бомба, которая рано или поздно уничтожит наш мир.
Детали взрывного устройства валялись на столе, и напарник, положив в очередной раз локоть на плату, матюкнулся да сбросил ее на пол. Плат в ящике хватало. И проводов. И аккуратных брикетов С-4, источавших слабый запах миндаля.
Всего хватало, кроме решимости.
Мягкая ветошь скользила по клинку. Острая кромка разрезала ткань, а лезвие слегка прогибалось под нажимом. Покачивался венчик эфеса.
Не сабля – цветок на стебле. Жаль, что по-настоящему позаниматься времени нету. Ничего, сабля подождет, она верная.
– Борьба за существование человечества ведется тайно. Она началась в тот миг, когда первый андроид осознал себя и ту роль, которую уготовили ему создатели. И понял, что желает иного. Не служить, но властвовать. Они вступают в борьбу. И нам ничего не остается, кроме как вступить в противостояние, надеясь, что еще не поздно принять соответствующие меры. Два вида не могут занимать одну экологическую нишу. Останется лишь тот, который более конкурентноспособен. Слышь, Глеб? Тот, который кон-ку-рент-но-способен! – слова не дается напарнику, и он произносит его, расчленяя на слоги, как расчленил последнего "цацика". Глеба тогда едва не вывернуло.
Глеб слабый.
Он "театры" любит и прятаться за красивыми словами. И если Глебушка не переменится, то его спишут. Так сказал мастер ячейки, и Глебов напарник только руками развел: мол, чего я могу?
Ничего. И Глебу было стыдно перед мастером и напарником, который ручался, что Глеб выправится, забудет про "театры" и займется настоящим делом.
Все так и будет. Сабля – это не театр. Она настоящая.
Напарник все читал. Статья оказалась длинной.
