Выпуклый нарост выступал от кокона, будто в него залезла огромная гусеница, которая прицепилась к страдающему человеку и пожирала его заживо. Сквозь органическую ткань и пелену затуманенных глаз было сложно разобрать, что именно это было. Но явно ничего хорошего, раз дело дошло до крови.
Мирта попыталась пошевелиться. Тактильные ощущения рассказывали ей о том, что она находилась в крайне неудобной позе, скованная и обмотанная с ног до головы. Вероятно, точно так же, как и человек напротив. По-видимому, паралич по-прежнему не отпускал её, потому что единственное, что вышло — это повернуть голову и застонать от стрельнувшей боли. Всё затекло.
Бритоголовый с усилием перевёл на неё свой взгляд, и Мирта с ужасом поняла, что он ещё жив. По глазам было ясно, что он не в силах управлять своим телом так, как она.
И Мирта догадывалась, почему.
Однажды отец отравил её. Он предупредил, что будет плохо. Но Мирта не ожидала, что хреново и гадко будет настолько. Горячка, тремор, рвота и ломка всего тела — всё это было только началом. Дальше шла борьба за дыхание, за самоконтроль, за жизнь. Она проклинала самого близкого ей человека. Она кричала, что ненавидела его, а потом ей было стыдно. Стыдно, плохо. И одиноко. Когда организм победил интоксикацию, Мирта долго не разговаривала с отцом. Хотя, вообще-то, это он не говорил с ней — это не было его сильной стороной. Но гордость — и сейчас Мирта это понимала, потому что говорить себе правду отец её тоже научил — заставляла её думать, что не разговаривала с ним именно она. Однако все обиды отошли на второй план, когда отец отравил её второй раз…
Задавать вопросы было не принято. Хотя сам он очень любил это делать. И пояснял это тем, что вопросы — это летящий песок в лицо врага. Пыль, которая повредит зрение, забьёт глотку, дезориентирует, сделает противника слабым. И приёмом этим необходимо пользоваться умело. Ведь ещё он мог помочь тогда, когда нужно сблизиться с врагом.
О том, что отравление было неспроста, Мирте пришлось догадываться самой. По непохожести симптомов и состояний она сделала вывод, что яды принадлежали разным животным. Подозревала, что некоторые были извлечены из мутантов. Догадывалась, что кое-какие — созданы человеком. Но с каждым разом, с каждым новым случаем становилось легче переносить болезненное состояние. Иногда казалось, что яд — в её крови.
И вот поэтому, она уже начинала понемногу двигаться. Бритоголовый не мог даже пошевелиться. Он истекал кровью. Он был серьёзно ранен. А Мирта уже начинала ощущать рукоять револьвера в своей руке.
Но и сейчас стоило быть предусмотрительным. Пальцы были ещё дубовыми, и с лёгкостью можно было выстрелить в себя. А, прежде, чем устраивать пальбу, стоило оценить, в каком положении находилась она сама. И ощущения, которые стали поступать к её мозгу, ей не понравились.
Судя по всему, вместе с ней внутри кокона что-то было. Оно и понятно. По этой причине она до сих пор была жива — это обычная практика кормления своего выводка. Чем дольше жертва живёт, тем дольше сохраняется, даря тем самым питательные вещества тому, для кого предназначалась. В мире все поедают друг друга. Это не плохо. Это не хорошо. Это просто такой процесс преобразования одного в другое. Гриб прорастает на дереве, используя его ресурсы. Мутант в своей норе переваривает человека. Планктон в океане даже не догадывается, что существует пищевая цепочка.
Незачем на кого-то обижаться. Некого винить. Бессмысленно убегать. Но можно попробовать всё изменить, и оказаться на той стороне, которая ест.
— Эээ… — Слабо простонал бритоголовый.
Крови под ним было столько, что было совершенно точно понятно — это нежилец. То, что его пожирало, входило во вкус. Мирта видела, как нарост в кровавом коконе мужчины движется всё агрессивнее. Тварь питалась и становилась сильнее. И очень скоро готовилась вырваться наружу. Сразу, как закончится корм.
— Чёрт, — невольно произнесла Мирта, осознавая, что находится в подобном же положении.
Однако, она также заметила, что дикция функционирует почти нормально. Она постепенно приходила в себя. И потому как можно быстрее обратилась к тому, что рассказывало ей её тело. На бедре, почти приблизившись к животу, на ней висела какая-то гадость. Что-то вроде пиявки или гусеницы, разве что пугающе больших размеров.
Девушка проверила может ли пошевелить ногой. Да, могла. Это тоже дало информацию — тварь была тяжёлая и крепко вцепилась в неё. Вероятно, на коже была огромная рана, но также можно было сделать обнадёживающее заключение, что трапеза ещё не началась.
Ладно. Это было здесь, внутри кокона. А что было вокруг?
Пещера представляла собой кривые земляные ходы, по которым даже можно было бы перемещаться почти стоя. Правда, ещё оставался вопрос, кто их проделал и кого в них можно было встретить. Но об этом можно было подумать позже. Сейчас голову занимали другие размышления.
