— Большой мастер делал! — поправил его отец. — Чучело пустое внутри. Если повернуть хвост дважды посолонь[3], голова откинется набок и Потапыч станет как большой кувшин. Всё наворованное на службе у князя я переводил в деньги, и прятал монеты в медведе. Накопил не так много — засыпал лесного хозяина только до колен. Князь, к сожалению, честный человек, и ни в каких мутных делах принципиально не участвовал, у таких много не наворуешь, нет финансовых потоков. Но на первое время тебе хватит.
[3]
— Спасибо, папа, — склонил голову Оксаков-младший. — Но я вот тут насчёт яблок подумал — а вы не боитесь? У нас в Гродно поговаривали, что в Польше недавно одну ясновельможную пани за подобные развлечения на голову укоротили, и на титул не посмотрели.
— Слышал я про то, — скрипуче буркнул старик. — Укоротили — и правильно сделали. Судя по всему, той пани голова была совсем без надобности. Это же надо было удумать — накормить такую кучу народа крысиной отравой! Ей Богу — ей надо было сразу после того ужина собираться и отправляться к палачу, — всё равно других вариантов уже не было.
Он немного посмеялся каркающим смехов.
— Не волнуйся сын, — сказал он, вдруг посерьёзнев. — Я пользую верное средство. Вернее — не я, конечно. Всё делает княжий повар, замазанный в этом деле по самую маковку — так, что уже не соскочить. И я его о тебе предупредил. Так вот, яд, который мы пользуем, я получил от самого князя Трубецкого. Это фряжский яд, «долгая» версия яда «аква Тофана»[4], который стоит целое состояние…
[4]
— Я слышал о нём, — перебил отца сын. — У меня больше нет вопросов.
— В том-то и дело, — усмехнулся отец, — если бы ты съел то яблоко, с тобой ничего не случилось бы, ты бы даже не заболел. Но если принимать его ежедневно… Лекари уже головы сломали, гадая — чем же болен наш князь, грешат на тоску по умершей жене и уехавшим дочерям. Его не терзают боли, у него ясная голова, он хорошо спит и с аппетитом ест. И всё же жизнь словно утекает из могучего некогда тела последнего в роду Белёвских. А правду знают только четыре человека — князь Трубецкой, я, повар Ерошка и теперь вот ты немножко.
И старик засмеялся каркающим смехом.
— Я всё понял, не волнуйтесь, всё доведу до конца и даже больше. Два вопроса, батюшка. Где в Белёве можно нанять пару добрых сабель вместе с их владельцами, которым не надо рассказывать, как этим инструментом размахивать, рубить и тыкать?
— Корчма «Луна и грош» — не задавая вопросов, ответил отец. — Любой горожанин покажет. Лучшие наемники — там. Но будь острожен — народец там с гонором.
— Спасибо. Второй вопрос — сколько из белёвского князя жизнь ещё вытекать будет?
— Я думаю, с месяц, наверное, не меньше — если, конечно, дозу не увеличить. Но я бы не рекомендовал. Мы с ним как будто соревнуемся — кто с курносой раньше встретится. Не хочется выигрывать нечестно, — и тиун опять закаркал смехом.
— Месяц — это нормально. За месяц я успею съездить к князю Трубецкому.
— Зачем? — удивился отец.
— У меня появился план — как увеличить нашу долю в этом деле. Я завтра расскажу — план пока сырой, кое-какие детали ещё обдумать надо.
— Хорошо, давай завтра. Только с князем аккуратнее. У него, как и у тебя, недели три назад с головой что-то было. Глазами лупал, и ерунду всякую молол. Потом вроде оклемался, но злой ходит.
Проговорив это, отец откинулся на подушки.
— А теперь иди. Я устал. Завтра все расскажешь, я, может, чего и посоветую.
Но старый выжига сына надул и ничего не посоветовал. Зря он над курносой шутки шутил — у этой дамы, как известно, слух татарский, а обидчивость польская. Поэтому соревнование управляющий проиграл.
Той же ночью, под утро Антипу растолкали слуги, равнодушно сообщившие, что княжий тиун «кажись, кончается».
В здравом уме отца своего Антипа больше не видел. Когда он вошёл в отцовскую спальню, княжий тиун уже был в беспамятстве — лишь стонал да бормотал что-то невнятное. Священник домовой церкви хорошо поставленным басом читал отходную молитву, слуги шушукались: «Без исповеди, без покаяния отходит! Это его Бог наказал за слёзы наши!», и лишь княжий лекарь деловито собирал свои инструменты:
— Присоединяйтесь к отцу Гавриилу, юноша, — равнодушно посоветовал он подошедшему Антипе. — Молиться — самое разумное, что вы можете сейчас сделать. А я пойду досыпать, мои услуги здесь без надобности. Думаю, к рассвету ваш батюшка уже отойдёт, упокой, Господь, его душу!
Он деловито перекрестился и, буркнув: «Всего доброго!», кошкой шмыгнул в низкую дверь.
Так оно и случилось. Едва солнце позолотило маковки белёвской церкви, старший Оксаков выгнулся дугой и испустил дух.