Адашев. Северские земли полностью

— Очень, — лаконично ответил Дундук. — Шестьдесят три рубля и семь камней. Два смарагда, яхонт крупный, вареник, лал и алатыря два куска. Да, ещё бурмитского зерна нитка была, не самого крупного, но всё же[2]. С купчихи толстой сняли позатой зимой.

[2] Смарагд — изумруд, яхонт — рубин, вареник — древнее русское название красноватого аметиста, лал — камни красного цвета, чаще всего — гранат, алатырём на Руси называли янтарь. Бурмицкое (бурмитское) зерно — жемчуг. Происходит от испорченного слова «урмитское», т.е. «ормусское» зерно, зерно из города Ормуса в Персидском заливе, где с глубокой древности добывали и продавали жемчуг.

Священник присвистнул:

— Ничего себе! Судя по всему, нет больше разбойника Косого. Скоро в мире богатый гость[3] Косой появится.

[3] «Гостями» на Руси издавна называли купцов. Отсюда и всегда смущающая детей рифма в пушкинской сказке: «Вот на берег сходят гости, царь Салтан зовёт их в гости».

И впрямь — с таким вкладом тебя бы в любой монастырь взяли, хоть в Кирилло-Белозёрский, хоть в Троице-Сергиевый.

Дундук, сжав зубы, кивнул. Судя по всему, слово «деликатность» в этом мире ещё не придумали за ненадобностью.

— Всё правильно, — согласился он. — А без неё я никому и даром не сдался. Кому я нужен — такой красивый и неходячий? Знаешь что, поп? Лучше бы я там, в Чёртовом городище, и помер сразу. Быстрее было бы мне и легче. Я ведь даже по деревням бродить-христарадничать не смогу.

— А может это… — влез в разговор Ждан, чьё сердце разрывалось от жалости. — Может, ему тележку на колёсиках сделать, чтобы он на ней ездил? Руками об землю опирался и ехал. А?

Оба взрослых внимательно посмотрели на Ждана. Очень внимательно, ему даже неуютно стало.

— Странный пацан у тебя, — наконец сказал Дундук. — Иногда как взрослый говорит, а потом как ляпнет — ну чисто юродивый какой. Это по нашим дорогам мне на тележке ездить? Где лошади по брюхо проваливаются? Я же там в грязи утопну.

— Ладно, хватит! — решительно прервал их священник. — Ты, Глеб, заканчивай уже глупости говорить, человеку и без того несладко. А ты, Дундук, прекращай себя жалобить. Да, не повезло тебе, соглашусь. Но и раскисать, как квашня — не дело. Я тебя обещал до монастыря довести — я тебя доведу, слово своё не порушу. На Ишаке доедешь. А там уже не мне — игумену решать.

Какие-то деньги у тебя есть, мои отравленные остались — может, и возьмёт тебя с этим малым вкладом. На кусок хлеба себе заработаешь, сидячей работы в монастыре всегда хватает. Ну а не возьмёт, погонит калеку взашей — за то с него Господь спросит. Там Козельск рядом, до города я тебе добраться помогу, а там уж сам думай, как жить станешь. В городе куча народа Христа ради жить умудряется. И слепые живут, и безногие, и расслабленные. Проживёшь и ты. А не проживёшь — значит, так жить хотел. Человек — такое создание, что он везде живёт. Живёт, на солнышко смотрит, теплу радуется. Даже так жить — лучше, чем червей кормить. Поэтому руки на себя наложить даже и не думай! Грех это! Страшный грех!

Эмоциональным выкриком и завершилась эта импровизированная проповедь.

Дундук, не отвечая, собрал бороду в кулак, пару раз дёрнул, а потом кивнул каким-то своим мыслям.

— Ладно, батюшка, прав ты. Посылает мне Господь испытания — ну так оно и есть за что. Много на мне грехов, врать не буду. Ладно, поехали, что ли — что здесь торчать, здесь уже всё выгребли. Хотя…

Разбойник сделал паузу, потом продолжил:

— Книга ещё у нас в казне была, такая, нормальная. Толстая даже. Переплёт, правда, совсем бедный — ни оклада, ни каменьев, даже тканью узорчатой не обтянут — просто две доски сосновых. А может, что и было, да содрали, народишко у нас, сами знаете, вороватый. Она у нас в казне невесть сколько валялась, сколько я здесь — столько и была. С одной стороны — вещь дорогая, с другой — а кому её здесь продашь? Так и валялась, место занимала.

Я к чему веду — думаю, вряд ли Косой её с собой потащил. Она дура здоровая — на полстола, а он налегке уходил. Да и зачем она ему? А тебе, поп, глядишь, и сгодится. Правда, как-то у нас в аманатах[4] один грамотный тиун сидел, выкуп за себя ждал, ему Макар эту книжку показал. Тот полистал, читал даже от скуки, но недолго. Сказал — не про божественное там. Мирская какая-то книжка.

[4] Аманат — заложник.

Думаю — пошукать её надо. Может, Косой её в кусты куда бросил? Она в дерюгу завёрнута была. Ну а если она и впрямь про мирское, и тебе, поп, даром не нужна окажется, можете мне её отдать. Я её игумену вместе со своими деньгами вручу. Всё вклад побольше будет.

В окрестных кустах никакой книги не оказалось, но потом пропажа всё-таки нашлась. Оказалось, ретивая землеройка Косой практически полностью забросал манускрипт землёй, лишь уголок, обтянутый дерюгой, остался не засыпанным. Его и разглядел глазастый, несмотря на возраст, батюшка.

Достав книгу из-под завала, священник аккуратно развернул ткань, извлёк манускрипт и открыл обложку.