Ждан уверенно кивнул. Забыть, что старый священник — адепт Познания, было просто невозможно, особенно тому, кто у него отучился несколько лет.
— Тогда ты понимаешь, что я знаю множество странных вещей. В их числе — несколько весьма занятных рецептов ядов, которые я как-то получил в награду за помощь в одном весьма деликатном деле. Не у нас, конечно, у нас ядами обычно не заморачиваются — сразу сталь под рёбра суют, а то и просто кирпичом по голове приголубят. Нет, это было в одном древнем южном городе, когда-то вольном, а ныне платящем дань ордынским царевичам. Я тебе рассказывал, помнишь? Пониже наших лесов идёт Великая Степь, а вот за ней начинаются старые города, в которых живут древние народы, которые много чего интересного помнят. И меня туда однажды занесло. Ну это так, к слову.
Так вот, один из этих ядов очень интересно действует — он не убивает, но на какое-то время плоть человеческая как будто каменной становится.
«Господи, как же здесь сложно, — подумал Ждан. — Сколько слов вместо того, чтобы просто сказать 'нервнопаралитического действия».
А священник меж тем продолжал:
— Причём каменеют люди сразу, яд действует мгновенно. Если он в рот попал — даже перстом не пошевелить, не то что пясть[1] сжать.
[1]
Я именно потому и сидел здесь в кустах, дожидался, когда эти супостаты обедать соберутся. Примерно через полчаса отпускает потихоньку, но вот на сей раз уже не сразу, постепенно. И могут быть всякие нехорошие последствия. С этим ядом самое сложное — правильная доза. Если переборщишь — даже помереть могут. Не от яда, он не смертельный — просто члены настолько сильно каменели, что люди даже вздохнуть не смогли, и от удушья кончались. Но ты не бойся, эти трое все дышат, я уже проверил. С четвёртым тоже всё нормально было бы, да поторопился ты. Но это я тебе потом объясню.
— А что там объяснять, — вдруг раздался невнятный голос Косолапа, наконец-то закрывшего раззявленный рот. Шевелиться у разбойника ещё толком не получалось, но говорить уже мог, пусть и как с горящей картошкой во рту, или как после ядерной анестезии у стоматолога. — Как будто секрет какой. В месте силы тебе, парень, даже говорить нельзя, а ты чуть человека жизни не лишил. За это можно такой Дар получить, что Берсерк шуточками покажется. Запросто Зверя словить мог. Дед тебя спас, его рука последняя, он поляка добил и на себя этот грех взял. Тебе, паря, я скажу, вообще с этим попом за всю жизнь не расплатиться.
Ждан с тревогой и вопросом во взгляде посмотрел на старого батюшку. Тот нехотя кивнул.
— Всё верно, так и есть. За убийство в месте силы Зверя дают. Только его и ничего другого. Даже если защищаясь убил — всё равно его. Сила будет огромной, ловкость и быстрота — запредельной. Вот только голод на кровь появится, да такой, что только убийством его и можно утолить. И то на время, и чем дальше, тем это время короче. А с каждым убийством разум в тебе уменьшаться начнёт. Так, постепенно, в зверя человек превращается, да не в простого, а безумного — который убивает ради убийства, кровь льёт ради крови. Если Берсерком ещё есть шанс выжить — в леса дремучие, допустим, уйти, и жить там, где твоё безумие только тебе навредить и может, то Зверем… Зверей люди убивают сразу. Нет других путей и решений, так лучше и для людей, и для них самих. Честно скажу, не успел бы я атамана кончить — я бы сейчас тебе ничего не сказал, а потом своими руками и зарезал. Сразу после получения Дара, а то и до. Лучше так, чем медленно дичать и в зверя лютого обращаться. Но ты сильно не радуйся, жизнь ты не забрал, но кровь людскую в месте силы пустил. И проступок этот в твоём Даре непременно отзовётся. Вот только как — не знаю. И никто не знает.
— Зато другое ты точно знаешь, — вновь подал голос Косолап. Разбойник уже стоял на коленях, упираясь руками в землю и пытался встать, но ноги пока не держали. — Скажи, поп, что ты с нами делать будешь? Мне как — на тот свет уже собираться, или погодить пока?
Священник повернулся и долго смотрел на разбойника.
Тяжело смотрел.
— Я ведь помню, как вы на мою просьбу отпустить мальчишку ответили. Не атаман-покойник, а вы — все четверо. Порченные вы люди, и добра людям от вас не будет.
Разбойник выдохнул и глухо просил:
— Тогда хотя бы кончи быстро. А я тебе за это…
— Ты не дослушал! — стальным голосом прервал его священник и продолжил. — Порченные вы люди, и когда помрёте наконец — воздух на земле чище станет. Но я не судья и не палач. Я пастырь овец православных, и убивать мне и впрямь нельзя — покойник не врал, когда вам про меня объяснял. Ну что ты смотришь? Ну да, подслушивал я тогда. Убивать мне нельзя, но и шею вам подставлять я не собирался. А чтобы выжить и пацана спасти — все средства хороши. Тем более — супротив таких грешников как вы. Честно скажу — дошло бы до драки — кончил бы вас и не безо всякой жалости.