– Целитель – нет. Лорд пришел в сознание и все сам ему рассказал. Так что прошу следовать за мной.
Я лишь пожала на это плечами и, подхватив сумку с уворованным новостным листком, отправилась за служанкой, чтобы совсем скоро предстать перед Нидоузом.
Тот уже лежал не поверх покрывала, а под одеялом. И что-то мне подсказывало, что при этом был раздет, разут и даже слегка ограблен. За отнятие денег отвечал целитель, который как раз в тот момент, когда я переступила порог спальни, положил на прикроватную тумбу рецепт. Дир, взяв бумагу, составленную лекарем, нахмурился и произнес:
– Господин Норрис, прошу прощения, но у вас не очень разборчивый почерк. Что вы мне здесь написали?
– Разбалансировка энергетических гуморов с элементами обратного манопотока.
– Вот демоны! Вы говорите ничуть не лучше, чем пишите… – вздохнул Дир.
Я была с ним полностью согласна.
Целитель же, вынужденно пояснил, подтвердив тем диагноз Вильды: у инистого действительно было небольшое магическое истощение, потому как на лорда и так было наложено несколько восстанавливающих матриц. А заклинание, которое добавил целитель на площади, стало решающим. Резерв не выдержал и… вырубил хозяина, пока тот еще чего не нагероил во вред организму.
Так что теперь Брандиру какое-то время была недоступна магия. Последнее, к слову, не сильно-то и огорчило инистого. Он лишь хмыкнул:
– Ну, отсутствие возможности колдовать седмицу лучше, чем возможность лишиться ног на всю жизнь…
Целитель, услышав это, нахмурился и фыркнул:
– Ходить вам я тоже не советую. Лучшее для вас – это постельный режим.
– Угу. Лежим, – согласился Дир тем тоном, который намекал: как только целитель уйдет, лорд тут же поднимется с кровати.
Кажется, понял это и лекарь, но не стал вычитывать одному убеленному сединами о том, что стоит поберечь здоровье. Маг жизни лишь поджал губы и, сухо попрощавшись, вышел.
Нидоуз же, дождавшись, пока дверь за гостем закроется, произнес:
– Ким, я хочу поблагодарить тебя за помощь и попросить остаться на ужин. Это самое малое из того, чем я могу отблагодарить тебя за все.
Я уже хотела было отказаться, но посмотрела в окно, за которым дождь разошелся вовсю, и решила: почему бы и нет? Это лучше, чем мокнуть, шагая к академии. А там, глядишь, и небо прояснится. Под ним, пусть и в сумерках, добираться до общежития куда веселее и уж точно суше, и… Я привела еще несколько доводов в пользу ужина за столом магистра.
Инистый обрадовался моему согласию. В отличие от повара. Правда, о реакции последнего оставалось только догадываться, но, когда спустя час я пробовала в столовой суп из гребешков – из последних крох терпения кухаря – поняла: предположения верны. Бульон оказался пересолен, недоперчен и выпарен так, что вызывал стойкую ассоциацию с химическим оружием.
Но я его стоически попробовала. А Дир, кажется, и вовсе ни разу не пригубил, потому как все время задумчиво смотрел то на меня, то сжимал ложку, словно злясь на что-то или на кого-то. Искренне надеялась, что не на одну самоуверенную адептку. Когда же принесли жаркое, то хоть на вкус то было и пресным, но вполне съедобным. А после боевых кексов – так и вообще шедевром. Так что ему я уделила все свое внимание, ибо, как говорится, голод, пришедший во время беды, делает на нервной почве несъедобное вкусным. Меня, правда, хватило на пару ложек жаркого, а потом я решила, что главное блюдо за столом – это все же беседа, и не прогадала.
Мы говорили с Диром о сущей ерунде, которая порой объединяет людей больше, чем что-то глобальное. Я делилась с ним своими впечатлениями о море и рассказами о горах, в которых часто бывала в детстве. Он – о жизни в замке на западе империи, лете в жарких южных степях и коварстве зимних бурь.
Одним словом, наелась я в основном рассказами. Зато из-за стола вставала как истинная леди: с легкостью, какой рукой подать до анорексии, и ощущением, что вместо врагов на ужин таки пришел аппетит, с которым я сразилась в меру мужественно и победила. Но эта виктория оставила какое-то горькое послевкусие. Кажется, люди называют его голодом.
Правда, о последнем я тут же забыла, когда поняла: наступило оно – время расставаться. Инистый галантно отодвинул стул, помогая мне подняться, и я уже мысленно приготовила прощальную речь, когда услышала:
– Дождь только усилился, а на улице уже почти ночь. Может быть, Кимерина, ты останешься? Гостевых комнат много. А поутру вернешься в академию?
Инистый произнес это как можно более официально, но мне показалось: за этой нарочитой отстраненностью теплится надежда. Я посмотрела в окно, потом на бледное лицо Дира, которому следовало бы по-хорошему провести этот вечер в постели, и решила, где два, там и три. И снова согласилась.
Правда, это предложение было единственной вольностью со стороны инистого. А после, спустя полчаса, он пожелал мне спокойной ночи и не спеша, как мне показалось, с какой-то даже осторожностью поднялся из кресла и пошел к двери. Со слишком прямой спиной. Слишком чеканя шаг. Сжимая кулаки.
