В середине июля по приглашению Домбровского из Парижа прибыл Юзеф Выбицкий. Взволнованный видом польской армии и возбужденный слухами о скорой новой войне с Австрией, Выбицкий, неожиданно вдохновившись, написал в Реджо гимн легионов, который спустя много лет в слегка измененном варианте стал гимном возрожденной Польши.
В северо-итальянском городке Реджо впервые пели на мотив народной мазурки бессмертные слова польской скорби и надежды:
В связи с этим приведу одну деталь, в которую трудно поверить ныне, когда при первых звуках «Мазурки Домбровского» каждый поляк подтягивается и обнажает голову. Песня эта получила всеобщее признание, только попав на родину, а в Италии и во Франции имела среди поляков много противников и недоброжелателей. Недовольные голодные легионеры часто пародировали отдельные фразы, распевая: «Под твоим началом с голоду качало», или: «Показал нам Бонапарте, как здесь поднажиться». Стойких демократов отталкивали «цезарианские» ноты в этой песне. Даже Тадеуш Костюшко во время своего пребывания во Франции в 1798 году осторожно давал понять Домбровскому, что песня легионов «недостаточно республиканская». Но, пожалуй, больше всего не понравилась она Юзефу Сулковскому. Разочарованный адъютант слышал в ней прежде всего два имени: человека, который занял его место, и человека, который унизительнейшим образом обманул его надежды.
Да, конфликт Сулковского с Домбровским и легионами был одновременно конфликтом с Бонапартом. Суть поражения Сулковского заключалась в том, что революционный генералиссимус, которого он избрал своим вождем и учителем, при первой же акции, направленной на «возрождение Польши», главную роль доверил не своему якобинскому советнику по польским делам, а старому генералу, поддерживаемому умеренными кругами эмиграции. Это было величайшим разочарованием для Сулковского.
Тяжелым и горьким был для нашего героя этот 1797 год. Просто трудно понять, почему после всех этих разочарований, крушений и идеологических стычек с командующим Сулковский по-прежнему упорно держался Бонапарта и отвергал предложения других французских генералов, которые пытались переманить его в свои штабы на более высокие и дающие большую независимость должности.
Равно загадочным представляется отношение командующего к адъютанту. Нет сомнений, что за время почти годового сотрудничества с Сулковским Бонапарт узнал его досконально и выведал о нем все. Для него не могли быть тайной тесные связи адъютанта с антибонапартистом Петром Малишевским и «закадычная дружба» с якобинскими генералами Жубером и Бернадоттом. Знал он и о его личной переписке, которую передавали Карно. Бонапарта раздражало в нем то, что он в общих чертах определял как «слишком буйное воображение» и «отсутствие политического чутья». Кроме того, как следует из записок маршала Мармона, польский адъютант был единственным офицером в штабе Итальянской армии, который осмеливался возражать главнокомандующему. И несмотря на это, будущий император не менял отношения к своему якобинскому Бруту. Он по-прежнему поверял ему самые конфиденциальные дела, по-прежнему оказывал исключительное доверие в работе.
Вскоре после компрометации в Момбелло Бонапарт, покидая на некоторое время Милан, поручил Сулковскому тайный политический надзор за Ломбардией, то есть дело, которому он придавал исключительное значение и которое всегда выполнял лично. В другой раз он оставил на адъютанта самые секретные досье, опубликование которых могло бы вызвать бурный политический кризис во Франции.
