…Мне бы пришлось записать целый лист, ежели бы я захотел рассказать вам, что тут со мной вытворяли, прежде чем я сумел получить от Бонапарта подпись под назначениями. Стшалковский дал мне знать, что Лазнинскому как-то удалось перетянуть на свою сторону Сулковского и что тот у Бонапарта сделает все, чтобы мне помешать… Я незамедля поехал в Милан, отдал список Бонапарту, но, к моему и всех порядочных людей удивлению, мне вернули совсем другой список с его подписью… весь он был сделан собственной рукой Сулковского… Тогда только я раскрыл всю интригу и то, что Сулковский был инициатором ее; но я все же не утратил резону и поехал с Вельгорским в Момбелло к Бонапарту, изложил ему все дело, сказал, что подле него находится некто, мешающий нам, показал ему список, который он подписал, и растолковал, чем он отличается от моего. Он долго беседовал со мной и с Вельгорским, велел подать перо и чернил… и подписал мой список… Мы были у него до обеда и вернулись в Милан довольные и успокоенные…
Сулковский – в противоположность Домбровскому – наверняка не был «доволен и успокоен». Отмена Бонапартом всей «интриги», ради которой якобинский адъютант пустил в ход весь свой авторитет, явилась для него невозместимым поражением. В результате беседы в Момбелло он фактически утрачивал свое положение первого польского советника при Бонапарте. В дальнейшем это означало полное отстранение его от дел, связанных с польской армией в эмиграции, а тем самым сводило на нет план всей его жизни. Он, который обвинял Домбровского в безыдейном кондотьерстве, теперь, после удаления из основного потока польских дел, сам оказался низведенным до роли французского кондотьера.
Негодующее миланское письмо Домбровского является самым обвиняющим и компрометирующим документом во всей биографии Сулковского. Но к документу этому нельзя подходить односторонне. Апологеты лагеря легионов пытались представить борьбу левых костюшковцев с Домбровским как перепалку чисто личного характера. Вряд ли это соответствует действительности. Это была именно политическая борьба, и «интрига Сулковского» являлась одним из ее эпизодов. Сейчас, глядя из исторического отдаления, можно утверждать, что борьба эта, по крайней мере по двум причинам, была обречена на поражение. Прежде всего потому, что Сулковский и его доверители, все еще захваченные революционными идеями 1793 года, уже не имели за собой поддержки французской революции. Во-вторых, тогда не было другого польского генерала, чей авторитет и опыт могли бы быть противопоставлены авторитету и опыту Домбровского.
И все же борьба эмигрантских радикалов не была совсем бесплодной, нет, она дала некоторые результаты. Проведение на командные должности большого числа прогрессивных офицеров и постоянное давление на умеренно настроенного и аполитичного Домбровского с целью демократизации легионов в значительной мере способствовали тому, что это военное формирование стало для солдат школой прогрессивной идеологии, которую демобилизованные легионеры передали потом армии Варшавского Княжества и Королевства Польского.
И все же трудно оправдать методы, которыми старались свалить Домбровского. Что ж делать, методы в такого рода политических стычках бывают, к сожалению, всегда сходны. Стоит припомнить, что ровно через десять лет после встречи в Момбелло Бонапарт – тогда уже император Наполеон I – вынужден был распутывать другую польскую «интригу», на сей раз направленную против князя Юзефа Понятовского. Главными ее авторами были несостоявшийся парижский дуэлянт генерал Юзеф Зайончек и его несостоявшаяся жертва генерал Ян Генрик Домбровский.
Но вернемся к роковому для Сулковского лету 1797 года. Поражение влиятельного адъютанта свидетельствовало о большой победе Домбровского. Скомпрометировав противников, генерал мог уже в сравнительно спокойной обстановке довести до конца все организационные планы. Спустя шесть недель на новых квартирах в Реджо легионы пережили свой лучший день.
