С той минуты, когда я утратил надежду сделать что-либо для своей отчизны и пересадить в эту страну чистую и безупречную ветвь народного древа, – писал в присущем ему патетическом стиле бывший руководитель восстания, – для меня стало ясно, что нужно прежде всего уберечь честь народа и послужить сему самим существованием своим. Именно такие чувства воодушевляли молодого Сулковского. И тут на ум мне пришел памятник ему. Не витийством, не писанием статей, не хулением земляков обрел он славу и тщился быть полезным своей отчизне, но тем, что дал увлечь себя идее, которая должна вдохновлять всех нас: «Еще ничего не сделано, если остается что-то сделать». Покрытый еще свежими ранами, он бросился в новую опасность, где и пал геройской смертию. Жертва, которую он принес самой жизнью своей, уже овеянной славой, дала великому человеку, рядом с которым он сражался, высокое представление о благородстве характера нашего народа. Кто знает, какое воздействие имело это позже на нашу судьбу! Что касаемо меня, то я уверен, что если бы поляки, кои оказались потом в окружении императора Наполеона, как Красинский и Рожнецкий, так же пожертвовали своими личными амбициями, как сделал это адъютант генерала Бонапарта, то последний, возможно, не совершил бы ошибок, которые история ставит ему в вину перед нашей Отчизной. Последуем же примеру благородного молодого человека: пусть каждый из нас принесет в жертву себя, имущество и любовь свою во благо Отчизне, и тогда, рано или поздно, это даст свои плоды. Остережемся же подражать другим, уже упомянутым полякам, кои в поисках легкой карьеры, не путем действительных заслуг, а путем интриг против других, могут только повредить нашему делу, а тогда можем спокойно ожидать суда будущего. Сравнение между этими поляками и Сулковским служит доказательством тому.
В то время как представитель эмигрантского консервативного крыла столь витийственно прославлял память «польского Сен-Жюста», в Египте преодолевали препятствия, мешающие строительству памятника. И препятствий было много: скульптор Альрик получил срочный заказ на бюст вице-короля; профессор Соботовский, который должен был представить арабский перевод надписи, а кроме того, вернуть 400 пиастров, одолженных ему Дембинским из средств на памятник, застрял где-то в провинции, производя научные исследования; власти упорно отказывали в разрешении поставить памятник французскому офицеру вблизи мечети, посещаемой толпами правоверных. Но энергия молодого консула Лессепса, который, возможно, знал о заинтересованности Сулковского Суэцем, в конце концов преодолела все трудности. В середине октября было получено долгожданное согласие властей, и наконец-то приступили к строительству памятника.
Перед самым открытием памятника Сулковскому имел место факт, который никак нельзя опустить. В Египет прибыл уже престарелый маршал Мармон, герцог Рагузский, пэр Франции. Это был тот самый Мармон, с которым Сулковский служил в штабе Итальянской армии, в авангарде которого брал штурмом стены мальтийской Ла-Валетты, который в своих записках удивлялся тому, что молодой поляк был единственным адъютантом, осмеливающимся противоречить Бонапарту.
