Государство ветшало, как приходит в запустение дом, за которым не ухаживают. Сам-то он добротный, с толстыми каменными стенами, и при должном уходе стоять ему тысячелетия. Но его нет. Прохудилась крыша? Закроем дыру тем, что под руки попалось, и какое-то время проблема нас не побеспокоит. Прогнили полы? Зачем их вскрывать и перестилать заново? Проще наложить досок сверху. И шут бы с тем, что они скрипят, жить ведь можно? Не закрываются оконные створки? Мы осторожно их молотком, и куда они денутся? Стекло при этом треснуло? А газеты с клеем на что⁈ И так во всем.
— При нашем разговоре со Стивеном, он и словом не намекнул.
— Знаешь, как ты выглядел? «Только посмейте сказать о моей жене хотя бы единственное плохое слово! Убью и не задумаюсь!» Разве можно в таком состоянии разговаривать о серьезных вещах?
— Это он тебе поручил?
— Нет. Люди, от лица которых я говорю, и господин сар Штраузен ничем между собой не связаны. Почему я? Ты мой гость, я твой друг, а Лаура, пусть и дальняя, но единственная твоя родственница.
Я промолчал. Не осталось их у меня, я — последний. Прадед Лауры был приемным, и одним ребенком в семье. А значит нет у нас с Лаурой общей крови. Тайна, которую им лучше не знать. Они родству рады, а у меня никого, кроме Аннеты, нет.
— Время торопит, Даниэль! Весть о кончине его величества придет в любую минуту. И ты отлично понимаешь, что в этом случае произойдет и чем это грозит закончиться. Особенно учитывая, что никто ни с кем не способен договориться сейчас, и вряд ли у них получится позже. Безвластием, и сколько оно продлится? Тебе ли не знать, что в истории хватает примеров, когда в результате смуты государства попросту исчезали с карты. Но ведь мы с тобой не желаем такой судьбы своей родине?
— Нет.
Я наблюдал за Антуаном, и размышлял над тем, что со вчерашнего дня он изменился, и наверняка это связано с разговором со Стивеном. Куда делась его осторожность в выражениях, присутствующая накануне вечером. Нет, он по-прежнему говорил негромко, и даже разок внезапно распахнул дверь, проверяя, нет ли там чьего-то уха, но перемены были заметными.
— Так что же вы предлагаете, уважаемый сар Дигхтель?
— Даниэль, уверен, ты станешь главным претендентом. Выслушай. Семейству сар Картуа на троне точно не удержаться. Проиграй войну, Эдрик лишился бы престола раньше, чем в Гладстуар вошли войска Аугуста. Жить ему осталось недолго, и после его смерти случится не дворцовый переворот, а смена власти. Таким образом, при любом исходе обвинений в заговоре можно не опасаться: на престол взошел тот, кто прибыл к финишу первым.
— И каковы шансы у меня?
— Во всяком случае не хуже, чем у остальных. Ты и раньше был на виду, а то, что происходило с тобой в последнее время, только прибавило тебе популярности. Если бы я тебя не знал, наверняка бы подумал, что действуешь ты целенаправленно. И еще… — Антуан замялся.
— Ты говори-говори!
— Твоя жена, Аннета. Она не из дворянской семьи, и для простого народа этот факт значит многое.
— Кто и когда спрашивал его мнение?
— Не скажи, Даниэль, ты не прав! Его настроения нельзя не учитывать! Особенно в создавшейся ситуации, когда все может закончиться бунтом. Вначале эпидемия, затем три неурожайных года подряд, а тут еще и война. Напомнить, сколько крестьян рекрутировано и погибло?
— Два года, не преувеличивай.
— Прогнозы на нынешний урожай тоже не утешительны. Даниэль, прозвучит громко, но ты — наиболее подходящая кандидатура.
— Те, кто сейчас рвется к власти, тоже прикрываются заботой об отечестве. И как ты… вы, — поправился я, ведь Антуан говорил не от своего имени, — все представляете себе, так сказать, процедурно?
— Этот вопрос уже не ко мне. Моя задача — поговорить с тобой на правах лучшего друга и родственника. Ну так что? Скажешь — да, и мой дом превращается в твою штаб-квартиру.
— Родину люблю, умереть за нее готов, участвовать в тараканьих бегах — нет.
— Судьба родины — это бегущие тараканы⁈ Ты умеешь удивлять!
— Не слишком ли много пафоса даже для композитора?
Перед тем как выйти из кабинета, я задержался возле картины. Прав Антуан, есть в ней что-то особенное, но дело совсем не в оптической иллюзии.
Я долго не мог заснуть: тоже, нашли мессию! Ворочался, пока не разбудил Аннету.
— Почему не спишь?
Перед тем как ответить, я некоторое время любовался ею полусонной.
— Не получается.
— Так на тебя повлиял разговор с Антуаном?
— Однажды я дал обещание, и теперь появился шанс сдержать слово.
— Но что-то тебя останавливает.
— Все так и есть.
— А какое оно, твое обещание, серьезное? Или пустяки?
— С какой стороны на него посмотреть. С одной, как будто бы шутка.
— А с другой?
— Словами нельзя разбрасываться.
— Если это была шутка, может, и относиться соответственно?
— Хотелось бы.
— Но какая-то причина тебе не позволяет. Знаешь, чему я научилась у тебя первым? Оценивать все, что происходит с тобой и вокруг тебя… какое бы тут слово подобрать? Не скептически, не цинично, а… отстраненно. Если ты сейчас отстранишься, это тебе поможет?
— Уже!
