Казаки ехали больше глядя на звезды и только по им ведомым приметам то и дело останавливались, слушали голоса птиц и зверей, шорох трав. Пики и сабли они держали наготове. Их ружья и притороченные к седлам пистоли были заряжены для возможной боевой схватки.
У лиманских верховьев пошли камыши и водяные застои. В жаркие дни при заходе солнца появилось марево, которое старые люди объясняли соленостью воды в лиманах и в морском заливе. В туманной дымке вставали очертания крепостных стен, башен, домов, мельницы посада. Казаки качали головами, полагая марево проделкой сатаны с рогами на голове и копытами вместо ног. Нечистая сила напускала марево, чтобы сбить казаков с верного пути с тем, чтобы они не воевали неверных.
Двигаясь дальше через камыш, казаки вспугивали множество ожиревших от лени и совершенного безделья куропаток, дроф и даже тетеревов. Иногда под копытами лошадей шмыгали желтопузые змеи и скрывались невесть куда.
Над степью заливались жаворонки. К тому времени прекратились на редкость обильные дожди и наступила жаркая погода. Палящее солнце к полудню зависало прямо над головой. Степная растительность под суховеями стала заметно жухнуть. В жаркий полуденный час казаки укрывались в тени редких рощиц из ольхи и осокорей, а то и под ветвями старых дубов, одиноко стоявших в степном прилиманском раздолье.
Товарыство вышло к месту где был полк кошевого атамана Чепиги. Знаменитый подвигами полковник по случаю вечерней прохлады и сырости, которой изрядно тянуло со стороны Днепровского лимана, был в серо-голубой свитке внакидку. Он сидел на овчине в окружении старшин, поджав под себя ноги, что, впрочем, более прилично было турку, нежели человеку православного звания. Полковник и старшина умеренно согревались медовухой, которую, как известно, и монаси приемлют. Закусывали смачно. Зажаренная на вертеле молодая баранина была духовитой и сочной. Федир Черненко снял свою серого смушка папаху и отвесил поясной поклон первоначально, как водится, пану полковнику Чепиге, а после и старшинам, пожелал им доброго здоровья и удовлетворенности в приятии того, что Бог послал на вечерю.
Сообщив полковнику свой чин и цель прибытия его сотни в полк, он, как то приличествует бывалому вояке, стоял смирно, в знак почтения к старшине, склонив седую голову.
Движением левой руки, поскольку в правой был штоф, полковник указал место, где Федору следовало сесть, чтоб повечерять.
Приложившись к чарке за здравие полковника и всех старшин, Федир ощутил нутром влагу, которая через некоторое время спустя ударила в голову, отчего он погрузился в блаженство, а в общении со старшинами и даже самим полковником у него появилась смелость.
– Ты живого турка видел? – спросил Чепига.
Федир с достоинством ответил, что турка он колотил смертным боем в малых и больших баталиях. Нечего таить греха – и сам он был турком бит, свидетельство чему – многочисленные знаки на его казацком теле, оставленные турецкими ятаганами, пулями, дротиками и иной пакостью, которую используют в сражениях неверные.
Кошевой остался заметно доволен. Он предложил выпить за здоровье и удачу нового есаула, что и было исполнено с превеликой охотой в понимании военных заслуг Федира.
Следующий вопрос относился к тому, знает ли Федир генерал-поручика Гудовича и генерал-майора де-Рибаса?
Здесь Черненко оказался в большом затруднении. Впрочем, и остальная старшина ежели и знала что о Гудовиче – то понаслышке. Де-Рибаса видели в деле. Его полк с казаками брал Березань, истребив множество янычар и добрую дюжину турецких гребных судов с пушками, наносившими известный урон армии Светлейшего князя Потемкина. Более о де-Рибасе старшина не знала. Был, однако, в старшинском товарыстве хорунжий Иван Дегтярь. Среди казаков не только кошевого Чепиги, но и полковника Головатого – судьи Верного Черноморского войска – он славился ученостью, отчего и облысел рано.
Чтобы больше утвердиться в почтении казаков, хорунжий Дегтярь сказал:
– От слепого бандуриста Ивана Голубенка, дай бог ему долгих лет жизни, доподлинно известно, что де-Рибас вовсе не де-Рибас, а Хведир Рыбас – потомственный казак. Батько его, Хванас, был куренным атаманом, и родила его славная молодица в Чигирине в аккурат перед Пасхой, на пятой неделе Великого поста. Так что он приходится земляком гетману Богдану Хмелю. Именно поэтому де-Рибас вышел таким клятым рубакою и турецкого Салтана ненавистником. Батька его превосходительства прозвищем был Рыбак. С малых лет он был завзятым в рыбной ловле. Рыбас – это потому, что писарь, собака, напутал, вместо «к» с пьяных глаз написал «с». С того времени и пошло – не Рыбак, а Рыбас. «Дэ» уже после приставили. По надобности, как турок поколотить или что еще, все ищут Рыбаса, «где» по нашему «дэ». Дэ Рыбас? Так и пошло – дэ-Рибас. Известно, что дэ-Рыбас имел большое уважение к казакам, не говоря уже о старшинах, был избран полковником мариупольского легкоконного полка.
