По пыльной дороге к форштадту тянулись груженные зерном подводы, отары овец, перегонялись табуны лошадей для турецкой армии. ПолковникЗахар Андреевич Чепига не спеша завернул за левое ухо оселедец, что свидетельствовало о его решимости скрестить казацкую саблю с турецким ятаганом. Оселедця на обритой голове оказалось достаточно, тобы засвидетельствовать казакам, что кошевого не оставили богатырские силы, хоть в оселедце том замечалось довольно седины. Атаман повелительно дал знак есаулу Зеленому подойти к его, полковника, высокочтимости, что и было Зеленым немедля исполнено, хоть он находился в воспоминаниях о вчерашней вечере с жареной бараниной, маринованными грибами и прочей снедью, один запах которой у казака вызывает приятные мысли.
Покорно приблизившись к пану полковнику, он склонил голову в знак почтения. Захар Чепига знал, что есаул Зеленый, несмотря на молодость, был добрым хлопцем и что мать его, Горпына, была славная дивка. Руки и ноги у нее были малые, почти как у дитяти или какой шляхтенки, очи карие, брови черные, коса толстая до тонкой поясницы. С Горпыною пан кошевой состоял в любви и дружбе в ту пору, когда он сам как ныне Зеленый, был далеко не старым хлопцем. Хотел было Захарко взять Горпыну за пороги, но разумные люди его отсоветовали. Баба в среде запорожского товарыства по древним обычаям должна любить всех казаков. Поэтому Захарко после гречаных галушек, что наварила Горпына, крепко обнял ее, склонившись с коняги, нетерпеливо перебиравшего копытами, теснее запахнул серую свитку и один ускакал за пороги Славутича.
Горпыну оставил он покрыткою[10] и как сложилась ее доля, не знал. В Зеленом, поскольку тот передал кошевому низкий поклон от Горпыны, Захар Чепига обнаружил большое сходство с собою в те молодые годы. Теперь Захар Андреевич Чепига ходил не в серой свитке, а в бархатном кунтуше с красными отворотами, подпоясанный широким кушаком, и сознавал свою атаманскую высокочтимость. Зеленому велено было при нем состоять в есаулах на манер адъютанта при генерале. Удача для Зеленого в его годы неслыханная. Иные казаки до есаульства в седлах протирали не одни штаны.
Кошевой велел Зеленому передать довбышам, чтобы те били сбор. Когда ухнули литавры, отовсюду послышались голоса сотников: «На коней!»
Тех, кто мешкал, натягивая подпруги или заправляя лошадям уздечные мундштуки, понукали хорунжие – народ при таких обстоятельствах весьма клятый и горластый.
Полк строился по сотням с сотниками впереди. Атаманыосаживали застоявшихся лошадей, взыскательно оглядывали казакок насколько они были исправны и проворны в построении. Особенная сердитый был сотник Порохня, поскольку самый молодой казак Грицько Перебейнис никак не мог сладить со всей довольно жалкой, но весьмасвоенравной лошаденкой. Порохня подозрительно оглядел хлопца и сказал:
– Не видать тебе, Грыць казацких усов, как свинье – своего хвоста, убей меня Бог на этом месте!
– По три в ряд, за мною сотнями, рысью, пошел! – это был голос кошевого.
От Голой Пристани до места, где в те времена полноводная речка Конка впадала в Днепр, полк двинулся к Очаковской крепости. Некоторое время сотни преодолевали песчаные кучугуры, затем потянулась степь с курганами и зарослями терновника.
После переправы походной колонной через речку Ингулец, которая по причине проливных дождей вышла из берегов, связной офицер поручик Барзыкин передал кошевому от генерала де-Рибаса эстафету.
Полковник Чепига велел писарю Олексе Старченко читать, что там было, дабы можно взять в толк.
«Высокородный и высокочтимый Верного Черноморского войска атаман Захар Андреевич! – писал де-Рибас. – На пути движения вашего полка могут случитца уцелевшие в этой войне хутора здешних обывателей, пребывающих в расколе или в бегах от господ помещиков с Украины и из внутренних губерний. Те обыватели большей частью живут в землянках и упражняютца в выращивании разных хлебов, равно скотов. Могут также встречатца кибитки кочевых эдисанцев, в разведении животной твари весьма искусных, прежде всего лошадей, овец, а затем и верблюдов, от коих имеют дневное пропитание. Тем хуторским обывателям, а также мирным эдисанцам строго наказываю обид не чинить, пожитки их без крайней нужды не брать, а будь то случитца – платить наличностью. Ежели монеты или ассигнации в наличности не будет – давать цидулы, где бы вы, ваше высокоблагородие, или господа сотники за собственной подписью и сигнетами, то есть печатями, кои обыкновенно есть на перстнях, подтверждали, что у кого взято равно Для какой нужды и какая заплата следует. Всякие грабительства надлежит решительно отвращать, а виновных в том казаков определять в примерную экзекуцию, дабы ни им, ни иным прочим неповадно было чинить разбой. Об этом даю сию ординацию, поскольку в неоднократ замечаемо, что казаки гораздо чаще чинят несправедливости мирным обывателям сего края, нежели регулярные солдаты, не говоря уже о господах офицерах, поскольку в линейном войске гораздо больше послушания и порядка, нежели среди казацкой вольницы.
