Стояло бабье лето. В низовьях Дуная спадала жара. В изобилии созревали разные плоды, пахло жнивьем и спелым колосом, хомяки готовились к зиме, и в степи появились молодые волчьи выводки.
Микешка оседлал четырех серых арабских аргамаков с могучими крупами в яблоках. Лошадей взяли у турок в Мачинском сражении. Осип Михайлович ласково потрепал атласную шею скакуна, косившего на него большим сторожким глазом, поставил ногу в стремя, сильным движением оттолкнулся от земли, перемахнул через луку седла, взял на себя поводья. Лошадь выгнула шею, заиграла копытами и пошла с места в намет, но, осажденная рукой всадника, изменила аллюр на крупный шаг.
Микешка ехал за Осипом Михайловичем, поотстав на пол коня, за ним два казака с заводными и вьючными лошадями. Казаки были с пиками и карабинами. В степи время от времени маячили татарские шлыки и тюрбаны конных турок. На третий день пути в долах стали чаще встречаться молдавские деревни из белых мазанок с камышовыми крышами и непременно с колодезными журавлями. Все здесь напоминало Украину, однако дома были отличны набегавшими вперед навесами, в ту пору года с длинными гирляндами красного перца, лука и табачного листа. На огородах в усыхающей ботве вызревала золотистая тыква. На полях обильно рассыпались полосатые арбузы и медово пахнущие янтарные дыни, тянулись кукурузные нивы. Чем ближе к Яссам, тем более накатанным становился тракт, более обжитым край. Всюду, однако, было неустроение от военного лихолетья, разных реквизиций, поборов и насильств. На душе у Осипа Михайловича было скверно. Где-то в этих краях предан земле его младший брат и боевой попутчик Эммануил, скончавшийся на зимнем постое от прилипчивой лихорадки. С молдаванами де-Рибас свободно изъяснялся на их природной речи по близости к ней италианского. Поселяне охотно говорили ему об особенностях пути на Бырлад и Васлуй, до самых Ясс. Город этот был примечателен безобразием. Дома тут строились большей частью без всякого порядка, обносились высокими заборами, за которыми бегали здоровенные псы. Однако ж были и настежь распахнутые брамы. На этих подворьях хозяйничали постойные солдаты. У коновязей стояли строевые лошади, а порой и зачехленные пушки.
Благовестили церковные колокола. День был воскресный. Дежурный генерал указал де-Рибасу квартиру у здешнего богача боярина Кодэу, который был славен имениями в Верхней и Нижней Молдове.
Едва Осип Михайлович огляделся на новом месте, как пришла печальная весть о кончине князя Потемкина. Первое, что село на ум де-Рибасу: кто заменит Светлейшего – опору государыни – с такой же державностью дум и дел? С Потемкиным де-Рибас начинал эту войну и с ним пришел к победному концу. Этот человек сочетал в себе огромный ум с барственным сибаритством, вельможное высокомерие с простотой. Светлейший был постоянно окружен пресмыкателями и искателями милостей, но играючи отличал зерно от плевел, держал в небрежении бездарных и жаловал доверием и чинами достойных.
Де-Рибасу было приказано вместе с генерал-поручиком Павлом Потемкиным и генерал-майором Каховским состоять в комиссии по взятию на сохранность денежных сумм и драгоценностей, оказавшихся при Светлейшем. Все три генерала были известны тем, что высоко ставили добропорядочность и честность. У казначеев Светлейшего оказалось более миллиона рублей серебром и ассигнациями, на руках у кабинет-курьера и двух камердинеров – много драгоценных металлов в ювелирных изделиях разного назначения. Всему были составлены описи, скрепленные сигнатами членов генеральской комиссии. Выявленное опечатали в ларях и ларчиках для передачи куда следует. Завершением дел Светлейшего, перевозкой его тела до места предания земле по православной обрядности и вечного упокоения назначен был ведать генерал Василий Попов.
После отправки тела Светлейшего в сопровождении воинских команд Яссы заметно опустели. На еще недавно людных подворьях наступила тишина, только ветер гонял опавшие листья и раздувал холодный пепел потухших костров.
Пришли тревожные вести о распространении чумы в Болгарии, о небывалом поражении прилипчивой лихорадкой войска великого визиря под Шумлой. Было опасение, что за отсутствием санитарного кордона отделяющего турецкие войска от российских, чумное поветрие может перекинуться и на них.
В эти печальные дни мысли Осипа Михайловича неоднократ возвращались к могиле Эммануила, милого и доброго Эммануила, жалованного за храбрость в этой войне егорьевским и владимирским крестами, награжденного указом государыни золотым оружием. Эти дни Осип Михайлович проводил в молитве за упокой его души.
