Гинце остановился, окинув Айка взглядом, от которого тот, казалось, стал ещё краснее. Потом профессор перевёл глаза на Дорохова, и его губы тронула тонкая улыбка — не то довольная, не то насмешливая.
— Господин полковник, — поздоровавшись со мной, начал он, протягивая руку Кузьме Кузьмичу, — рад видеть вас на ногах. Операция, как вижу, прошла наилучшим образом. Мой имплант, — он постучал пальцем по уху, где у него самого под кожей угадывалась такая же штука, — своё дело знает. Скоро почувствуете, как мозги заработают в полную силу. Полное восстановление — вопрос времени.
Дорохов шагнул вперёд, чуть сутулясь, и пожал протянутую ладонь своей огромной рукой. Его стальная половина лица отсвечивала в свете ламп, а голос, всё ещё непривычно чёткий, прозвучал ровно:
— Благодарю вас за это, господин профессор. Чувствую себя человеком, а не машиной. Если и дальше так пойдёт, я вам ещё памятник при жизни поставлю.
— Не стоит, — Гинце махнул рукой, и трость в его пальцах качнулась, как маятник. — Это моя работа, Кузьма Кузьмич. А вот вы, капитан Пападакис, — он повернулся к Айку, прищурившись, — могли бы и порядок на корабле навести. Вчера в трюмах такой бардак видел, что хоть роботов туда запускай. А суп ваш — это вообще отдельная история. Вы уверены, что экипаж не отравите?
Пападакис аж задохнулся от такой наглости. Его кулаки сжались, а лицо побагровело так, что я всерьёз забеспокоился — не лопнет ли у него что-нибудь от злости.
— Да как вы смеете, Гинце! — выпалил он, наступая на профессора. — Это мой корабль, я тут командую! А вы мне не указ, хоть трижды министр! Жратва ему не нравится, видите ли! А вы пробовали в походных условиях из синтетики что-то путное сварить?
— Пробовал, — спокойно ответил Густав Адольфович, глядя на Айка сверху вниз. — И получалось лучше, чем у вашего повара. Может, вам книгу рецептов одолжить?
Я покачал головой, глядя на эту перепалку. Айк и Гинце — как кошка с собакой, уже неделю друг друга цепляют, а мне все время приходилось их разнимать. Но тут профессор вдруг повернулся ко мне, и в его взгляде мелькнула серьёзность, которой я раньше не замечал.
— Александр Иванович, — сказал он, понизив голос, — мне нужно с вами серьезнейшим образом поговорить. Наедине, конечно. Это важно.
Я кивнул, бросив взгляд на Дорохова и Пападакиса. Айк всё ещё ворчал себе под нос, а Кузьма Кузьмич смотрел на всех нас с лёгким любопытством, как мальчик, только что вступающий в жизнь, но видя, мой взгляд, вмешиваться не стал.
— Ладно, Аякс, остынь, — бросил я капитану. — И действительно, пошли людей или роботов проверить трюмы, раз наш профессор так переживает. А мы с Густавом Адольфовичем поговорим о делах.
Пападакис фыркнул, но подчинился, буркнув что-то про «старого скупердяя». Дорохов молча кивнул и пошёл обратно в кубрик к своим штурмовика, его шаги гулко отдавались в коридоре. А я повернулся к Гинце, махнув рукой в сторону его лаборатории.
— Пойдёмте, господин профессор, — сказал я, стараясь не выдать раздражения. — Посмотрим, что у вас на уме.
Мы двинулись по коридору, и я невольно заметил, как Гинце опирается на трость чуть сильнее, чем обычно. Видно, годы давали о себе знать, хоть он и держался молодцом.
— Трость, Густав Адольфович? — спросил его я. — Что случилось?
— Не обращайте внимания, господин контр-адмирал, — отмахнулся профессор, — просто новый атрибут…
Лаборатория его была недалеко — узкий отсек, заваленный всяким хламом: терминалы, провода, какие-то железки, что мигали огоньками. В углу стоял стол, заваленный голо-чертежами, а на полке — пара прототипов его роботов, маленьких, но с виду зловещих. Я прикрыл за собой дверь, и шипение замка отрезало нас от внешнего мира.
— Ну, выкладывайте, — начал я, скрестив руки на груди и прислонившись к переборке. — Что за разговор такой срочный?
Гинце прошёл к столу, бросив трость на стул, и повернулся ко мне. Его глаза за очками блестели, как у человека, что задумал что-то хитрое.
— Александр Иванович, — начал он, сложив руки за спиной, — нам нужно сделать крюк.
— Не понял? — нахмурился я. — Вы о чём?
— Вернуться в систему «Новая Москва», пока мы недалеко от нее улетели, — пояснил Гинце. — Дело в том, что на столичной планете остались мои люди — костяк коллектива корпорации «Имперские Кибернетические Системы», который мне с помощью одного человека удалось вывезти из системы «Ладога», когда там стало жарко. Это, лучшие умы, Александр Иванович. В дополнение там у нас ещё и прототипы роботов, над которыми мы работали последние годы. Без них всё, что я планировал и создавал, пойдёт прахом.
Я нахмурился, чувствуя, как внутри закипает досада. «Новая Москва» — это же не прогулка по парку. Там сейчас Птолемей Граус со своими архаровцами хозяйничает, а мы и так еле-еле ноги унесли из той мясорубки.
— Вы с ума сошли, Густав Адольфович, — сказал я, шагнув к нему. — Это же верная смерть. Мы только-только оттуда вырвались, а вы предлагаете назад лезть в самую пасть первому министру? Ради ваших железок и яйцеголовых?
— Это не просто железки, господин контр-адмирал! — возразил он, повысив голос. — Вы не понимаете, это будущее! Будущее наше и нашего императора! Роботы, что могут переломить ход войны. А мои люди — они не просто учёные, они мне верны. Я их не брошу, как вы не бросаете своих друзей.
— Красиво сказано, — хмыкнул я, глядя ему в глаза. — Только я за своими штурмовиками в пекло за вашими умниками — извините, лезь пока не готов. Слишком рискованно. Вы должны меня понять…
Гинце сжал губы, и я заметил, как его пальцы дрогнули. Он явно не ожидал, что я так резко откажу. Да я и сам, если честно, не ожидал от себя такой отповеди по отношению к Гинце. Но я не мальчишка, чтобы на уговоры вестись. Между тем упрямый профессор Гинце не сдавался. Я уже собрался уходить, чувствуя, как стальные переборки лаборатории давят на виски, но он вдруг шагнул ко мне, перегородив путь своим тощим телом.
— Александр Иванович, — начал он, понизив голос до шёпота, будто кто-то мог нас подслушать в этом закутке, — вы меня не дослушали. Я ведь не просто так прошу. Вы только представьте, что мы можем взять в «Новой Москве». Мой коллектив — это не какие-то там бородатые умники с калькуляторами. Это гении! Конструкторы, инженеры, что могут из железа и проводов сделать такое, о чём Птолемей Граус и не мечтает. А роботы… — он сделал паузу, ткнув пальцем в сторону полки, где стояли его прототипы, — это не просто машины. Это новая серия андроидов, быстрых, умных, почти как люди. Вы прекрасно знаете, кто их прототип? Это наша Алекса, старший помощник с «Одинокого». Помните, как она нас вытаскивала из заварушек благодаря своему интеллекту и способностям? Вот умножьте её на десяток — и получите, что я предлагаю.
Я замер на полпути, глядя на него. Про Алексу он попал в точку. Эта полиметаллическая девчонка — или из чего там она состоит после всех модификаций — действительно была моим правым плечом на «Одиноком». Хладнокровная, как ледяной вакуум, и быстрая, как выстрел из плазменной пушки. Сейчас она командовала крейсером вместо меня, и я знал, что корабль в надёжных руках. А мысль, что таких, как она, можно взять с собой и, к примеру, поставить каждого такого андроида старшим помощником на кораблях нашего будущего космофлота… Это было бы не просто подспорье — это был бы козырь в рукаве, о котором враги даже не подозревают.
— Дальше, — буркнул я, скрестив руки и прислонившись к переборке, понимая, что в словах профессора есть смысл. — Что ещё вы мне посулить хотите?
Гинце улыбнулся, и его длинное лицо стало похоже на маску какого-то древнего интригана.
— А дальше — будущее, Александр Иванович, — продолжил он, разведя руками. — Эти роботы — не только бойцы. Они могут чинить корабли быстрее, чем ваша команда, рассчитывать траектории прыжков точнее, чем навигаторы, даже вести переговоры, если надо. А мои инженеры? Они за неделю соберут вам эскадру из обломков, если дадите им шанс. И всё это — для вас и для нашего юного императора. С такой силой вы не просто выживете — вы войну за три месяца выиграете. Ивану Константиновичу трон вернёте, а себе — славу, о которой потомки петь будут.
Я молчал, глядя на него и ухмылялся. Дифирамбов мне еще не хватало. Но в голове крутились мысли, одна другой тяжелее. Он прав, чёрт возьми. С такими людьми и машинами мы бы не просто держались на плаву — мы бы дали бой любому, кто сунулся бы к нам. Коллектив Гинце — это в первую очередь мозги, которых нам так не хватает, а роботы — это руки, что могут держать оружие лучше любого из моих штурмовиков, а управлять кораблями не хуже самого опытного офицера. Но «Новая Москва»… Я прекрасно понимал, что сейчас соваться туда — это смертельно опасная рулетка с коэффициентом выиграть для нас одни к десяти. Птолемей там сейчас как паук в центре паутины, и лезть к нему в лапы было бы чистым безумием.
— Ценно, не спорю, — сказал я наконец, оттолкнувшись от стены и шагнув к столу, рассматривая голограммы прототипов роботов, о которых говорил Гинце. — Всё, что вы расписали, — это сила, которой нам не хватает. И я бы с радостью забрал ваших гениев и железячки, но не сейчас, Густав Адольфович. Вы сами знаете, в каком мы положении. Корабль еле дышит, топливо на исходе, а враги следуют за нами по пятам, как волки за добычей. Развернемся и сунемся в «Новую Москву» — и нас как пить дать поймают. Позже — да, я подумаю и практически уверен, что поддержу вас. Но не сегодня.
Гинце сжал кулак, он явно хотел возразить, но сдержался. Лицо его стало непроницаемым, как у робота, которых создавала его корпорация и что он мне расписывал, а глаза потухли, будто кто-то выключил свет внутри.
— Хорошо, — кивнул он, отступая к столу и беря трость. — Позже так позже. Я вас понял, Александр Иванович. Идите, у вас ведь дел хватает.
— Вот и славно, — бросил я, направляясь к двери. — Отдыхайте, профессор. И не докучайте Айку, а то он и правда вас в шлюз засунуть попробует. Я отбить не успею.
Густав Адольфович хмыкнул, но ничего мне не ответил. Я вышел, и дверь за мной с шипением закрылась. Пока я шёл к мостику в голове всё ещё крутились слова Гинце — про роботов, про Алексу, про императора. Он знал, куда давить, и я был с ним согласен. Но чтобы на сладкие речи повестись, надо было совсем уже голову потерять. Поэтому «Новая Москва» подождёт. Сейчас надо как можно быстрей вырваться на оперативный простор и затаиться…
…В это время за дверью лаборатории Гинце стоял у стола, глядя на чертежи и прототипы, что поблёскивали в тусклом свете. Васильков ушёл, и тишина навалилась на него, как груз. «Позже», — сказал контр-адмирал. Но позже могло быть слишком поздно. Его люди, его работа — всё это могло сгинуть под рукой Птолемея, а он, Гинце, не из тех, кто легко бросает своё. Надо было что-то придумать, и быстро.
Густав Адольфович прошёлся вдоль полки, провел пальцем по ее холодной металлической поверхности, еще раз посмотрел на голограмму андроида с такими возможностями, что дух захватывало. И вдруг его осенило. «Афина»! Флагманский линкор нашей великой княжны Таисии Константиновны. Он ведь до сих пор болтается на одной из орбитальных верфей «Новой Москвы-3», под охраной и без возможности улететь, но всё ещё целый и с прежним экипажем, который так дорого и Таисии и контр-адмиралу. Если привязать спасение своих людей к «Афине», Васильков может дрогнуть. А если нет — есть ещё кое-кто, кто не откажется от своего корабля и своей команды.
Гинце взял и сжал трость так, что костяшки его пальцев заметно побелели. Княжна. Таисия Константиновна. Вот кто ему нужен. Она совестливая, благородная, своих в беде не бросает. Надо только правильно надавить — и она сама погонит Василькова в «Новую Москву». Профессор поправил очки, и в его глазах загорелся новый план.
Спустя несколько минут он вышел из лаборатории в коридор. Густав Адольфович шёл очень быстро, насколько позволяли его длинные ноги, при этом профессор не забывал опираться на свою новую трость, что постукивала по палубе в такт его шагам. В голове нашего гения уже складывался план — чёткий, как чертёж его роботов, и такой же безжалостный. Васильков не клюнул на приманку, но княжна — другое дело. Таисия Константиновна была не из тех, кто бросает своих людей на произвол, и Гинце знал, как сыграть на этом. Надо было только найти её, и он уже догадывался, где искать.
Тренировочная арена была на средней палубе крейсера. Пока он спускался по лестнице эскалатора, цепляясь за перила костлявыми пальцами, в его ушах звенели отголоски разговора с контр-адмиралом. «Позже», — сказал Васильков. Но для Гинце это «позже» звучало как приговор. Его люди в «Новой Москве» могли не дожить до завтра, а прототипы — стать добычей Птолемея. Нет, ждать он не будет. И «Афина» — тот самый ключ, что откроет ему дверь к цели.
Дверь арены отъехала в сторону с лёгким шипением, и Гинце шагнул внутрь. Здесь было жарко — воздух пропитался запахом разогретого металла и пота, а гул вентиляторов смешивался с резкими звуками ударов. Помещение выглядело как ангар, переделанный под нужды экипажа: стальные стены, увешанные мишенями, пол, исцарапанный подошвами, и стойки с оружием вдоль одной из переборок. В центре арены стояла она — как всегда прекрасная Таисия Константиновна. Её тёмные вьющиеся волосы, собранные сейчас в хвостик, блестели от пота, а чёрный тренировочный костюм обтягивал стройную фигуру, что двигалась с грацией хищника. В руках — плазменная сабля, чьё лезвие шипело, оставляя в воздухе голубоватые искры. Она отрабатывала удары, и каждый выпад был точен, как выстрел из снайперской винтовки.
Гинце остановился у входа, прислонившись к косяку. Княжна его пока не заметила — слишком увлечена своим танцем со смертью. Он кашлянул, постучав тростью по палубе, и она резко обернулась, замерев с саблей в руке. Её карие глаза впились в него, а грудь тяжело вздымалась от дыхания.
— О, господин профессор, — бросила она, опуская оружие, но не выключая его. — Не думала, что увижу вас тут? Решили тоже сабелькой помахать?
— Упаси меня Господь, — хмыкнул Гинце, шагнув ближе. — Я к вам по делу, уважаемая Таисия Константиновна. Очень важному делу.
Княжна кивнула и тут же деактивировала саблю, и лезвие с шипением погасло а сам клинок утопился в рукояти. Потом шагнула к стойке, бросив на него эфес, и вытерла пот с лица полотенцем. Её движения были резкими, но в них сквозила усталость — видно, давно тут крутилась.
— Выкладывайте, Густава Адольфович, — сказала она, мило улыбнувшись и заранее понимая, что профессор просто так по пустякам беспокоить ее не будет… — Только если можно быстро и лаконично, я не в настроении для ваших лекций.
Гинце поправил очки, чувствуя, как сердце стучит чуть быстрее. Пора было бить в цель, и бить точно.
— Речь о вашем линкоре, Ваше Высочество, — начал он, понизив голос. — Об «Афине». Как вы наверное знаете, корабль до сих пор находится на орбитальной верфи «Новой Москвы-3», под охраной солдат Птолемея Грауса. И экипаж ваш там — Аристарх Петрович Жила, ваш командир, и все остальные. Они по сути в заложниках, Таисия Константиновна. В любой момент их могут взять под стражу. Или хуже — расстрелять.
Тася замерла, и Гинце заметил, как её пальцы сжались в кулаки. Лицо её оставалось спокойным, но в глазах мелькнула искра — не то гнев, не то боль. Густав Адольфович прекрасно видел это и давил дальше, как умелый шахматист, что загоняет ферзя в угол.
— Вы ведь ещё помните Аристарха Петровича, — продолжил он, наклонившись чуть ближе. — Ваш друг, ваш товарищ. Он вам жизнь спасал не раз, а вы его. И вся команда «Афины» — они на вас молятся, как на икону. А теперь представьте: Птолемей решит, после нашего бегства, что все они нелояльны его режиму и потенциально опасны, потому, как в любой момент могут перейти на нашу сторону. И всё. Одним залпом расстрельной команды — и нет ваших людей. Вы это просто так переживёте?
Таисия отвернулась, глядя на мишень в углу арены. Её плечи напряглись, а дыхание стало глубже, будто она сдерживала что-то внутри. Гинце знал, что попал в точку. Княжна когда нужно могла быть хладнокровной и расчетливой, но ведь и совесть у неё никуда не делась.
— Что вы предлагаете? — спросила она наконец, повернувшись к нему. Голос её был тихим, но в нём звенела сталь. Похоже, Тася и сама не раз возвращалась мыслями к своей старой команде, Жиле и «Афине».
— Поговорите с контр-адмиралом Васильковым, — сказал ей Гинце, выпрямляясь. — Убедите его сделать небольшой крюк в «Новую Москву». «Афина» — это ваш флагман, ваша гордость. А экипаж — верные вам люди. Если их не вытащить, они пропадут. И вы себе этого не простите, Ваше Императорское Высочество. Я это знаю.
Она молчала, глядя на него. Её лицо было непроницаемым, но профессор видел, как в голове у неё крутятся мысли. Гинце стоял, сжимая трость, и ждал. Он знал, что она не откажется — не сможет. Чувство долга у неё было сильнее любых доводов разума. Теперь всё зависело от того, как и насколько убедительна она будет в разговоре с Васильковым.
— Я подумаю, Густав Адольфович, я подумаю, — бросила княжна, наконец, снова отворачиваясь и беря саблю со стойки. — А теперь идите, профессор. Мне надо тренироваться.
Гинце удовлетворенно кивнул, развернулся и пошёл к выходу. Дверь за ним закрылась, оставив княжну одну с её мыслями и шипением плазменной сабли в руках…
