Мы оказались в Париже без сантима в кармане, зато с десятками писем заключенных Дранси, зашитых под подкладки наших пиджаков. Антиеврейские законы в столице соблюдали особенно истово. Свирепствовали вовсю. Мы не носили желтых шестиконечных звезд, но в наших документах теперь красовались красные штампы «еврей». Отныне мы не имели права жить в гостинице, зарабатывать себе на хлеб, даже вернуться в Нормандию не могли. Своеобразное освобождение. Я не бывал в Париже с 1938 года, когда мы перебрались в Вир. Город сильно изменился с тех пор. Повсюду названия улиц на двух языках: по-французски и по-немецки. В витринах магазинов таблички: «Евреям вход воспрещен!» А вот и сами евреи на плакатах, злобные, с гигантскими ушами, крючковатыми носами, длинными птичьими когтями. Немецкие офицеры разъезжали в новеньких сияющих автомобилях. Разительный контраст с нищими обносившимися парижанами. Добрые люди посоветовали нам обратиться за помощью во Всеобщий союз евреев Франции. Мы устали бродить как неприкаянные, да и комендантский час приближался. Поневоле последовали совету. В метро честно сели в последний вагон: третий класс, специально для евреев. Только Поль не пожелал ехать с нами, пошел куда-то еще. Он предчувствовал, что богадельни Союза – ловушки, и был прав. Союз заставлял евреев сотрудничать с нацистами и помогать им во всем.
Пока что нас поселили в доме престарелых в Шуази-ле-Руа, в департаменте Валь-де-Марн, накормили и обогрели. За время пребывания в Дранси я так отощал, что у меня ребра выпирали и коленки дрожали. Но как только немного оправился, поспешил к букинистам на набережную Сены за книгами по химии. Мне хотелось освоить изготовление более мощной взрывчатки, чтобы Бранкур и его товарищи могли вновь рассчитывать на меня. После освобождения я сразу отправил аптекарю сухое, краткое послание, просто дал знать, что жив, не привлекая лишнего внимания тех, кто занимался перлюстрацией. Бранкур неожиданно ответил мне быстро, щедро, сердечно. Подбадривал, утешал, напоминал, что при любых обстоятельствах я могу рассчитывать на его помощь. Я не расставался с его письмом, даже ночью клал его под подушку, берег как талисман.
В доме престарелых мы жили вторую неделю, как вдруг под утро, часа в четыре, меня разбудил гул моторов. Внизу затормозили автомобили, как раз под моим окном. Выглянул – полиция! Пока они поднимались по лестнице, я успел съесть письмо Бранкура. Пережевал и проглотил. Не все, только самое главное – письмо было слишком длинным. Последние страницы пришлось порвать и спустить в унитаз. Тут вошли полицейские и сообщили, что у меня всего десять минут на сборы. Я схватил все труды по химии, объемные тяжелые тома, однако по слабости не смог их удержать и выронил. Тогда один из конвойных, вежливый и приятный, услужливо помог мне их поднять. Про себя я усмехнулся: он нес книги, сулившие ему поражение и гибель.
Нас вновь привезли в Дранси. Дежа вю. Дурная бесконечность. Мы будто попали в кошмарный сон. Теперь отец не молчал, вопреки обыкновению он громко возмущался и требовал разобраться. Произошла ошибка. Неразбериха. Действительно, одни говорили: «Их арестовали законно, по приказу свыше». Другие утверждали, что никакого приказа не видели. Нас продержали сутки и отпустили. На выходе мы встретили группу заключенных под конвоем, их только что доставили сюда. Папа удивился, услышав знакомое смешение испанского и идиша. Так говорили евреи в Аргентине.
– Откуда вы?
– Мы аргентинцы.
– А как же соглашения, наша неприкосновенность?
– Все кончено. Теперь хватают всех аргентинцев.
Мы пустились наутек. Разрыв дипломатических отношений между Германией и Аргентиной стал для нас роковым, отныне никто нас не защищал. Папу и меня ни за что бы не отпустили, если бы французская жандармерия, гестапо и администрация Дранси взаимодействовали лучше. Через несколько часов они бы договорились, а мы бы пропали.
И снова мы оказались без крыши над головой, не зная куда податься. Союз евреев поселил нас в восемнадцатом округе, на улице Ламарк. Мы судорожно искали другое пристанище, понимая, что отсрочка не продлится долго и нам нужно спрятаться.
Папа целый день отсутствовал, а вечером собрал семейный совет.
– Я разыскал моих старых друзей, с которыми не виделся много лет. Мы с ними вступили в Бунд еще в России. Они обещали помочь. Дети, нам придется расстаться. Отныне каждый пойдет своей дорогой.
– Даже я? – голос тринадцатилетней Полин задрожал, ей было страшно остаться без нас, совсем одной.
– Вас отвезут за город, на ферму. Пока не знаю, куда и как. Сначала нужно раздобыть фальшивые документы. Несите подходящие фотографии. Просили, чтобы их передал кто-нибудь помоложе. Адольфо, ты справишься, я на тебя рассчитываю. Встречу уже назначили. Я им подробно тебя описал. Кличка связного – Пингвин.
Фальшивые документы… Клянусь, до этого вечера мне бы и в голову не пришло их подделать, таким законопослушным и добропорядочным меня воспитали…
