Странный, даже нелепый вопрос одного фальсификатора к другому. Само собой, я знал рецепт и не один. Не подлежало сомнению и то, что он сам ведущий специалист в этой области. Я догадался, что меня экзаменуют, подчинился без возражений и стал писать химические формулы на листке, все шесть, какие знал. Внезапно в гостиной появился тот высоченный субъект, что прежде за нами следил, прислонился к стене и уставился на меня. Углубившись в задание, я не обращал на него особого внимания, но все-таки отметил про себя, что где-то уже встречал человека с такой уверенной поступью и высоко поднятой головой. Нет, на телохранителя непохож. Слишком царственная осанка, элегантная одежда, высокомерный вид. Его красота и изящество восхищали, однако я предпочел бы, чтобы меня не рассматривали так пристально в упор.
Уткнувшись носом в листок, сосредоточившись на формулах, я вздрогнул от неожиданности, когда заметил, что он неслышно подошел совсем близко и склонился надо мной. Я вскинул голову, и мы чуть не стукнулись лбами.
– Так как тебя зовут? – властно потребовал он ответа.
– Жюльен.
– А по фамилии?
– Келлер.
На некоторое время он умолк, но продолжал бесцеремонно оглядывать меня со всех сторон. Я пытался не сбиться, припоминая рецепты симпатических чернил. Его нос едва не коснулся моей щеки – с таким усердием он меня изучал, исследовал, хорошо хоть лупу не достал из кармана. Уж он бы не постеснялся. Я готов был взорваться, вскочить и наговорить ему дерзостей, как вдруг услышал:
– Адольфо, ты?!
Сердце замерло. Никто, кроме Пингвина и сотрудников нашей лаборатории, не знал моего настоящего имени.
– Адольфо Камински из Дранси! – завопил он с неподдельным удивлением и восторгом.
Я тоже вытаращил глаза, пригляделся и наконец узнал его. Такого ни с кем не спутаешь.
– Эрнест Аппенцеллер!
– Какая встреча! – орал Эрнест, барабаня по столу. – Значит, «технический гений» – это ты!
Эрнест! Как я мог сразу его не узнать? Вот уж не ожидал! Наш «обрезанный не еврей» вместо лагерных лохмотьев нарядился в дорогой костюм и совершенно преобразился. Теперь уже я потрясенно оглядывал его с головы до ног, а он широко шагал по номеру, размахивал руками и повторял без устали, будто пластинку заело:
– Ну и ну! Какая встреча!
Моя семья провела в Дранси три положенных месяца, затем нас освободили. Только нас, никого больше. Эрнест упорно отрицал, что он еврей, но доказать это мог только ангельской, «арийской» красотой и честным словом. Поэтому вероятность, что мы можем свидеться вновь, была весьма невелика.
– Ты в «Шестерке»?
– Да. А ты в НОД?
– Нет. Меня направили из Молодежного сионистского движения в Еврейскую армию, – с гордостью сообщил он.
«Армия» точно по его части, он и по характеру боевой, и по убеждениям. Мне вспомнилось, сколько раз он говорил мне в Дранси:
– Если бы я был евреем, я бы стал сионистом. Ушел в партизаны. Сражался бы с нацистами с оружием в руках.
Вспомнилось, как искренне он презирал покладистых и кротких, которые покорно нашили на одежду шестиконечные звезды и сами явились в полицию для регистрации в надежде, что гражданское повиновение и добропорядочность спасут их. А разве мы с отцом поступили иначе? Вспомнились слова Эрнеста о том, что евреи – прирожденные жертвы, смиренные, незлобивые, услужливые, не склонные к насилию. Вот поэтому их травят, преследуют и притесняют с начала времен.
Эрнест вдруг радостно щелкнул пальцами и с хитрой улыбкой извлек из ящика стола документ с печатью Третьего рейха.
– Слушай, здорово я тебя провел в Дранси, а? И тупиц из научной комиссии обдурил. Видел бы ты морду Бруннера, когда я вручил ему достославное заключение специалистов по расовым вопросам. Читай!
Письмо было подписано именитым профессором Монтандоном. Научная комиссия после медицинского освидетельствования и углубленного анализа всех данных установила, что вышеназванный Эрнест Аппенцеллер действительно принадлежит к арийской расе по всем показателям, кроме одной досадной детали: отсутствия крайней плоти. Ее он утратил вследствие фимоза, так что евреем не является. Такой ему выдали сертификат. Верно, он всех обманул, меня в том числе. Я простодушно поверил в историю об операции. Еще удивительнее другое. К прошению о пересмотре своего дела Эрнест приложил безукоризненные свидетельства о рождении и о крещении… моей работы! Я кропотливо трудился над ними в лаборатории «Шестерки», не зная, что они предназначались Эрнесту! Нам было о чем поговорить. Кроме общих целей нас связывали мучительные воспоминания о Дранси, о бритых наголо людях, плакавших по ночам перед отправкой в лагеря смерти. Теперь мы сдружились еще крепче.
