Три дня простоя! Лучше не думать о последствиях, иначе чувство вины убило бы нас.
Я нащупал в кармане пару монет и стал искать укрытие. Спрятался на время в студенческом общежитии на улице Эшоде. Поначалу снял койку всего на одну ночь, поскольку багажа у меня не было и не хотелось привлекать внимание портье. В лабораторию ни за что нельзя возвращаться, ясное дело. Но поддерживать связь с другими подпольщиками все-таки стоило. Мы придумали очень простую систему: ежедневно в одиннадцать утра кто-нибудь из связных дежурил в городе, причем место встречи менялось в зависимости от дня недели. В понедельник перед Сорбонной, во вторник у собора Парижской Богоматери и так далее. Налаженное производство поддельных документов не могло прерваться на такой огромный срок. Я решил, что ни за что не пропущу завтрашнюю встречу. Получил ключ, поспешил в номер, немедленно задернул шторы и открыл чемоданчик с драгоценным грузом. Я взял самое необходимое: печати, чернила всех цветов, перьевые ручки, готовые незаполненные бланки (удостоверения личности, свидетельства о рождении, крещении, демобилизации, продовольственные карточки и тому подобное). Хотел помочь хоть кому-то в период вынужденного бездействия.
На следующий день у Сорбонны я встретил Пингвина. Увидев меня, он явно испытал облегчение. Боялся, что никто не придет. Общая беда заставила нас нарушить правила. Вопреки обыкновению мы разговорились. Пингвина арест товарищей и гибель Кашу потрясли не меньше моего. Он понимал, как мне тяжело сейчас, и пытался поддержать, приободрить. Именно он завербовал меня, самого юного, в ряды Сопротивления и поэтому чувствовал особенную ответственность. Относился ко мне по-отечески, опекал, заботился, всегда следил, чтобы со мной ничего не случилось, беспокоился, если бывал в разъездах. К делу он перешел не сразу. Но все-таки проговорил, тяжело вздохнув:
– Послушай, я знаю, что лаборатория закрылась. Однако без документов мне никак не обойтись. Сам знаешь, на этой неделе нужно спасти два класса, в каждом по тридцать детей. Как мы их перевезем, не представляю… Ну и влипли мы, черт!
– Успокойся. Документы готовы.
– Готовы? Не может быть!
– Всю ночь не спал, едва успел. Хотел тебе передать.
– Чудо из чудес!
Мы обменялись чемоданчиками. Он ушел с набитым, я – с пустым.
Прошло три дня. И в назначенный час я поднялся на чердак, в нашу лабораторию на улице Сен-Пэр. Шел сюда с улицы Эшоде и постоянно оборачивался. Никто за мной не следил. Верные Сюзи и Эрта были уже на своем посту, пришли раньше меня. К счастью, нас не обнаружили, не обыскивали, ничего не разорили. Но работы скопилось море.
Только дело пошло на лад, вбежал, запыхавшись, Выдра. Бледный как смерть.
– Полиция схватила Пингвина и детей!
Вскоре пришла и другая дурная весть. В Дранси привезли из тюрем неких «особо опасных преступников». Бруннер поспешно распорядился поместить их в подвал здания и приставил охрану. Вновь прибывшие напугали своим видом прочих арестантов. Изможденные, оборванные, все в шрамах, ссадинах и кровоподтеках. Человек тридцать, не меньше. Что за «преступники»? Откуда? Догадаться несложно. По описаниям мы быстро узнали своих товарищей, Эрнеста и других сподвижников Мориса Кашу.
И тут ответ прост. Нацистов теснили по всем фронтам, союзники приближались к Парижу, вот Бруннер и подсуетился. Решил лично заняться худшими врагами рейха, евреями из Сопротивления. Если бы их расстреляли в тюрьме, вся слава досталась бы местному начальству. А так Бруннер вернется к фюреру не с пустыми руками: мол, именно он уничтожил опасных заговорщиков. Бедные наши друзья! Первый же поезд увезет их в лагерь смерти. В «Пичипой». Злой участи не избежать…
Через некоторое время нам сообщили, что его отправили в Аушвиц. И весь класс вместе с ним. Ни он, ни дети не уцелели…
Лето 1945 года. Люди понемногу возвращались к нормальной жизни, прерванной на годы. Однако война еще не закончилась. И я по-прежнему подделывал документы.
Когда Париж освободили, я добровольно записался в санитары и отправился на передовую. Мне хотелось приблизить конец войны, добить нацистов, хоть и без оружия в руках.
